Она любит переосмысливать явления и говорить о болевых точках нашей действительности. Ей нравится преодолевать страхи и реализовывать сложные творческие концепты. Ее цель — не ориентироваться на коммерческий успех и никогда не вешать на людей ярлыки. Кусочком своей арт-вселенной, в канун открытия персональной выставки в бухарестской галерее «Arbor», поделилась кишиневская художница Надя Изосимова.
Наша героиня не хочет подгонять свое творчество под определенные «измы» и находит собственный способ транслировать смыслы. Стремясь создавать искусство «высокого напряжения», она объединяет кричащую яркость цвета, нервность линий и философские интонации.
Об истоках, любимом перформансе и терапии искусства
Надя, вы молодая, но уже достаточно состоявшаяся художница. Если бы сейчас кто-то предложил вам написать автобиографию, как бы вы ее назвали?
Это вопрос на засыпку! (смеется) Когда- то Ирвинг Стоун написал роман о Микеланджело «Муки и радости». Я думаю, это очень точное название, чтобы описать жизнь любого художника. Пока считаю себя не вполне состоявшейся, но у меня есть определенный внутренний ориентир, хотя внешняя сторона моего творчества еще продолжает трансформироваться. Знаю точно, что то, чем я сейчас занимаюсь, — это единственное, к чему у меня лежит душа и сердце.
Родилась я в семье инженеров, но папа и мама не были чистыми технарями, они много читали, увлекались музыкой. Я всегда любила рисовать, но художественную школу не заканчивала. Тогда художники представлялись мне какими-то небожителями, людьми крайне непрактичными, все это в моей голове не стыковалось с обычной приземленной жизнью, я не рассматривала это как свой профессиональный путь.
И то, что я сегодня художник, — скорее случайность, чем закономерность. Так получилось, что после школы я не поступила в университет в Москве (выбрала факультет почти наугад — менеджмент и ландшафтный дизайн). Вернулась домой, и у меня был целый год, чтобы подумать, что же мне нужно на самом деле. В тот момент в моем поле зрения возникли люди, которые занимались графическим дизайном, мне стало это интересно. В итоге я стала студенткой художественно- графического факультета Педуниверситета им. И.Крянгэ в Кишиневе. У нас было очень много творческих дисциплин — живопись, графика, керамика, мы много работали руками, осваивали разные техники.
Это дало большую палитру возможностей, и меня захватило творчество в чистом виде. Несмотря на то, что я училась на графического дизайнера, поняла, что именно искусство — то единственное, что мне нравится, что меня мотивирует, дает перспективу и реализацию.
Я услышала о вас впервые после вашего участия в питерском биеннале, где ваш громкий, а по форме тихий четырехчасовой перформанс «Делая ничего» стал объектом всеобщего обсуждения. Перформанс справедливо считается одной из самых радикальных форм искусства. До сих пор толком не ясны его границы. Что может дать перформанс, чего нет ни в одном другом виде искусства? И как по -вашему перформер — это тот, кем рождаются или кем становятся?
Перформанс — это то, что меня безумно привлекает! Это очень протестная форма искусства, и в этом есть и своя прелесть, и своя сложность. В живописи я определенно что-то создаю, в перформансе, однозначно, разрушаю. Если в живописи я могу спрятаться за холст, меня от зрителя отделяет время и материал, я не присутствую с ним телесно, то в перформансе я «здесь и сейчас», я — оголенный нерв, наполненный многовыжигающей энергией, я остаюсь немного без кожи и полностью проживаю этот момент.
Надо четко понимать, что перформанс — это не театр, в театре я играю определенную роль, в перформансе же я — живой человек. Перформанс — это не про то, как привлечь публику, это способ самовыражения художника. Это очень страшно и очень круто одновременно!
Уже более пяти лет я занимаюсь контактной танцевальной импровизацией. Это телесная практика, где нет заученных движений, где присутствует абсолютная свобода, абсолютное внимание к себе, к своему телу, к своему партнеру, пространству. Танец дал мне определенный творческий толчок, у моего увлечения перформансом корни именно оттуда.
И да, наверное, есть какая-то предрасположенность к этим вещам. Еще в детском саду, когда мне что-то не нравилось, я могла встать и повернуться спиной к воспитателю, нечто протестно-революционное в моем характере было всегда. Чувствую в себе необходимость высказаться и сломать какую-то рамку или собственный барьер. Любой перформанс — это преодоление страхов, максимальная открытость, это контакт со зрителем, в результате которого возникает маленькое чудо. Я не знаю, куда я продвинусь в этом направлении дальше, но мне определенно интересно этим заниматься.
Бытует мнение, что художник может «родить» шедевр, только пережив ряд эмоциональных потрясений и напитавшись этими энергиями. Другими словами, искусство произрастает из страданий. Работает ли эта формула в вашей жизни?
Есть набор клише — «художник должен страдать», «художник должен быть голодным». Все это звучит достаточно пошло. Но должна признать, что какая-то доля правды в ваших словах все-таки есть. Через болезненные переживания действительно зачастую появляются хорошие работы, но это происходит не благодаря эмоциональным потрясениям, а из-за того, что в этом состоянии у человека утончается душа, она становится восприимчивей, чувствительней, хрупче, меняется какая-то внутренняя настройка.
Не знаю, оправдывает ли удачная картина чужие страдания, сложно сказать, не уверена… Переживания заставляют нас быть более внимательными. Хотелось бы, чтобы не только они…
Сейчас искусство очень быстро реагирует на все социальные проблемы. Резонируют ли в вас события, которые происходят сегодня в мире?
Конечно, резонируют! Война — это всегда огромная боль. И тем не менее я не люблю работать на так называемый «инфоповод» — вот началась война, я быстренько что-то напишу, и всем об этом расскажу… Лично мне в это непростое время как раз не хочется делать быстрых работ, крикливых работ. Наоборот, чтобы проиллюстрировать всю хрупкость этого мира, есть желание создавать что-то более живое и теплое. Недавно мне попалась на глаза фраза Ги Дебора — французского художника-авангардиста: «Искусство перестало быть наркотиком, оно стало обезболивающим». Я задумалась, почему до этого оно было наркотиком? Почему сейчас обезболивающим, ведь некоторые обезболивающие это тоже наркотики и вызывают привыкание?
Я не знаю, что именно имел в виду этот художник, но, конечно, у искусства есть такой «обезболивающий» эффект, но он не действует по принципу анестезии — «я ничего не чувствую», а немного по-другому…
Когда началась война, у меня было очень тяжелое, гнетущее состояние. Я сходила в наш Художественный музей и мне стало легче. Тогда я подумала: вот, всего 10 леев за вход, и эмоциональное выгорание сразу сошло на нет… Не могу сказать, что в этой ситуации я столкнулась с «обезболивающей» силой искусства. Скорее всего, я ощутила утешение.
О монетизации, репутации и табу
Творчество и зарабатывание денег. Как совместить эти две совершенно разные плоскости?
Каким-то чудом у меня это периодически получается! Но время от времени возникает кризис в этом вопросе. Я понимаю, что необходимо зарабатывать, ценить себя и свои работы, но каждый раз я ощущаю диссонанс, меня гнетет, потому что делать деньги на искусстве — это как зарабатывать на ангелах. Это не клеится друг с другом, но, так как мы живем в материальном мире, все равно приходится это делать.
Существует, условно говоря, запрос от общества — если ты художник, ты должен постоянно производить, продвигать свой продукт, делать из этого бизнес.
У меня очень неприятные чувства, связанные с этой темой, и, собственно, тот перформанс в Питере и был моим ответом на это явление. Как художник я не хочу постоянно производить, я не принтер и не печатная машина, я не могу постоянно создавать, создавать и создавать… Я создаю, когда у меня все хорошо, я не знаю, что получится в результате, понравится ли это и будет ли соответствовать чьим-то представлениям… Моя задача — сесть и сделать, реализовать свой внутренний запрос.
В каждой сфере есть свой «институт репутации», когда человек преодолел определенный порог профессионализма, и за ним закрепился образ с набором неких положительных качеств. В творческих профессиях все немного по-другому. Зачастую имя художнику делает его скандальность, его провокации. На ваш взгляд, есть ли эта проблема, или художнику на самом деле все равно, что о нем думают?
Сразу скажу, что не всякая скандальность может обеспечить уважение коллег или публику. Если кто-то создает свое творчество исключительно ради эпатажа, оно точно для меня ничего не стоит. Еще отмечу, что художники или люди, «поварившиеся» в искусстве, по-другому воспринимают то, что массового зрителя может удивлять или шокировать. Всегда нужно понимать, что именно стоит за той или иной арт-провокацией. Человеку внимательному, знающему контекст художника, сразу очевидно, что перед ним. Идеально, когда сходятся два пазла — глубокий авторский замысел и живой зрительский интерес.
Есть ли у вас какие-то табуированные темы в искусстве?
У меня нет особых табу, но есть личный перечень моральных устоев, который я никогда не преступлю. Если художник делает что-то из необычных материалов, ему необходимо ответить самому себе на вопрос — для чего? Какой внутренний посыл? Что я транслирую?
Средства самовыражения могут быть разными, но что в ядре?
Я понимаю, что в искусстве ты всегда пробуешь, экспериментируешь, у каждого свои истории. Главное — не запутаться в философских лабиринтах, которые могут привести в никуда или в какие-то опасные зоны. С другой стороны: а как по-другому? Художник — это не всегда про что -то миленькое, это определенный риск.
О вкусах, любви и эпохе
Творчество какого знаменитого художника вы не понимаете, не принимаете или даже не любите?
У меня нет ответа на этот вопрос. Каждый великий художник, кто вошел в пантеон мирового искусства, находится там не случайно, у каждого из них есть выдающиеся работы. Мне может не нравиться определенная стилистика или конкретное произведение… Я по-настоящему не люблю интерьерные картины и их кич. Меня очень вдохновляет Анри Матисс, Жан-Мишель Баския, русская икона. С детства восхищает Левитан, это и вправду очень красиво!
Знаменитая «королева перформанса» Марина Абрамович в одном из пунктов своего Манифеста, написала, что «ни один художник не должен влюбляться в другого художника, это полная катастрофа». Вы согласны с мнением коллеги?
Марина Абрамович прожила все это на собственном опыте, и ее совместное творчество с Улаем действительно обернулось для нее катастрофой. Но она из этой истории вышла успешным и знаменитым художником.
Я думаю, довольно сложно двум творческим людям ужиться вместе. С другой стороны, ты рядом с человеком, который всегда тебя очень хорошо понимает…
У Ремарка в «Триумфальной арке» есть фрагмент, когда главный персонаж с другом едут на карнавал, и там женщина говорит, какими красивыми были предыдущие эпохи, как красиво одевались люди, в каком ритме, совсем отличном от современного, жили. И главный персонаж отвечает, да, мы, конечно, живем сейчас в самую отвратительную из эпох, которые когда-либо были, но если бы у меня была возможность выбрать, я бы все равно выбрал только эту. Вы, Надя Изосимова, живете в гармонии с нашей эпохой?
У меня нет вопросов к моей эпохе, нет ощущения, что прошлая эпоха была лучше. Есть вопросы к миру — как здесь все устроено? Как встраивать себя в эту реальность? Она неживая, странная, провокационная, некрасивая… И все же я не думаю, что мне было бы проще где-то в другом времени, 40 лет назад, 80 лет назад. У нас есть кусочки оттуда, и мы понимаем, как они не клеятся с тем, что есть сейчас. Я родилась на грани развала эпох, в 1988 году, и мне кажется, что у моего поколения плюс/минус есть определенная задача — что-то из того времени перенести в нынешнее. Во мне определенно есть частичка той атмосферы, я это чувствую внутри своего характера — речь идет о формировании правильности, в нашем веке это сильно размыто, но хорошо ли это?..
Персональная выставка Нади Изосимовой в бухарестской галерее «Arbor» продлится до 30 октября.
Текст: Наталья Шмургун
