В 17 лет она стала жертвой группового изнасилования. Следующие двенадцать лет училась с этим жить. И не только с этим, но и с циничным отношением к делу следователей, с унизительными судебными процедурами и еще более унизительными вопросами адвокатов насильников. NM публикует ее историю от первого лица. Девушка рассказала, как беспощадна и бесчеловечна система к жертвам изнасилований.
«Если бы я вырывалась, они бы со мной еще что-то сделали»
Мне было 17 лет, когда это произошло. Сейчас мне 29, и, вроде бы, уже переболело, но меня до сих пор трясет, когда об этом вспоминаю.
У нас была своя компания. Однажды в ней появились новые ребята. В тот день мы поехали в гости к одному из них. Со мной был знакомый, которому я абсолютно доверяла. Меня ничего не настораживало. Но мой знакомый неожиданно уехал. Я тоже начала собираться, но они не давали мне уйти. Стала звонить знакомому. Он не отвечал на звонки. До сих пор не знаю, почему он тогда так поступил. С тех пор мы ни разу не говорили.
Они ко мне приставали, я говорила: «Нет!». Потом один из них сказал: «Или ты перестанешь сопротивляться, или мы тебя изнасилуем так, что ты рада не будешь». Я испугалась и перестала сопротивляться. Пять мужиков в квартире, а я одна. Я не знала, услышит ли кто-то мой крик, придут ли соседи на помощь или просто проигнорируют. Я подумала, что перестать сопротивляться — это единственный способ, чтобы они меня отпустили. Если бы я вырывалась, скорее всего, они бы со мной что-то еще сделали.
«Может, ты согласилась, потому что тебе пообещали денег?»
На следующий день я не выходила из дома. Мне было очень плохо. А еще через день рассказала все другому знакомому. Он сказал, что это нельзя так оставлять, и уговорил пойти в полицию. Показания у меня брали два следователя. Я без задней мысли рассказала им, что когда все происходило насильники говорили мне: «Ты такая хорошенькая, давай с нами, мы дадим тебе денег». Я думала, что важно рассказать полицейским, как все было на самом деле. Мне и в голову не пришло, что они меня не так поймут. Но после этого началось: «Так, может, ты согласилась, потому что тебе пообещали денег, а в итоге не дали?» Мне и так было тяжело рассказывать о произошедшем, а, когда я увидела такое отношение, у меня опустились руки.
Пока длилось следствие [три года], двое насильников убежали через Приднестровье в Россию. Еще двоих судили. Им назначили минимальное наказание: даже не помню точно — то ли условные сроки, то ли штрафы. Меня спросили, какую я хочу моральную компенсацию, но я сказала, что деньги не исправят того, что со мной сделали.
Следствие тянулось долго, я очень устала от допросов. К тому же тогда я и сама думала, что виновата. Зачем носила платья, зачем с ними поехала. В один день решила забрать заявление из полиции. Меня постоянно трясло от этих допросов. Когда пришла в полицию, следователь спросил: «А что, они на тебя уже сами вышли [и заплатили]?». Он решил, что они дали мне денег, и поэтому я уже не хочу никакого расследования. Но в итоге заявление я не забрала и все продолжилось.
Третьего насильника, который меня тащил и угрожал, судили отдельно. То, что он со мной делал, называется секс в извращенной форме. Он долго прятался, а потом тоже скрылся из страны. Его судили заочно.
Его адвокаты как-то пытались со мной связаться. Один раз меня вызвал следователь и говорит: «Какую сумму ты бы хотела, чтобы его простить?» Я не знала, что ответить. Для меня простить — значит, действительно простить. Но он настаивал, и в конце концов я сказала — 3 тыс. Я имела ввиду леи, но он понял, что речь о валюте, и сказал: «Нет, три тысячи евро — это много». В итоге его сестра передала мне около 500 евро.
Суд был через три года после случившегося. Но я начинала плакать и дрожать после каждого уточняющего вопроса. У меня начиналась истерика. Его адвокат спросил: «Вам давали деньги?» Я сказала, что он передал мне деньги и попросил простить. Только потом я поняла, что ни о каком прощении речь не шла, они ждали, что я заберу заявление.
Ему дали около пяти лет, но он так и не вернулся в Молдову. Получается, они все избежали наказания.
Это сейчас я понимаю, что тогда надо было требовать моральной компенсации. Адвоката, который бы мне это объяснил, у меня не было. Наверное, они заплатили много денег, чтобы получить минимальное наказание. Но я тогда не понимала ничего.
«К этому невозможно подготовиться»
Полицейские, судьи просто не верят, что с тобой что-то такое могло произойти, и считают, что ты сама виновата. Меня спрашивали: «Почему ты не кричала, почему не звала на помощь?» Хорошо задавать такие вопросы, когда к тебе пришел человек давать показания. Но, когда ты сам оказываешься в такой ситуации, ты понимаешь, что тебе очень страшно, что ты не можешь сопротивляться. На самом деле ты никогда не знаешь, как поступишь, пока это с тобой не произойдет. Я тоже много раз рассуждала, что в опасной ситуации могу дать кому-то по голове или убежать. Но, когда это происходит, инстинкты самосохранения работают по-другому. Ты просто не знаешь, выйдешь ли живой из этой квартиры, а если выйдешь, то сможешь ли сама дойти до дома или тебя повезут куда-то в багажнике. К этому невозможно подготовиться. Ты просто по-другому воспринимаешь реальность.
И когда ты обращаешься за помощью к тем, кто должен тебя защитить, ты этой помощи не чувствуешь. Ты живешь со своей травмой, думаешь, что ты во всем виновата, но никто не может тебе протянуть руку помощи и сказать, что это не так. Наоборот. Про тебя еще думают, что ты просто хотела получить деньги, но с тобой не расплатились.
Единственное, что они хорошо сделали — не сообщили моей маме. Они были обязаны это сделать, но я боялась, что она будет смотреть на меня не как на жертву, а как на виновницу случившегося. На суде я просила: «Только не зовите маму». Они согласились, и показания я давала вместе с психологом вместо мамы. Маме я рассказала где-то через полгода, когда сама чуть-чуть успокоилась. Она меня обняла и сказала, что ее тоже изнасиловали примерно в моем возрасте. Больше мы эту тему не поднимали.
Мне понадобилось много времени, чтобы восстановиться. После случившегося я очень быстро стала набирать вес. Мне было комфортно от того, что парни обращают на меня меньше внимания, что меня больше не воспринимают, как сексуальный объект. Мне очень не нравятся эти выражения: «Ты же девушка, ты должна быть такой…». Но я не хочу, чтобы на меня обращали лишнее внимание.
Это тянулось довольно долго. Сейчас я, вроде бы, восстановилась и научилась жить дальше. Но что-то во мне сломалось навсегда.
Я понимаю девушек, которые попадают в такие ситуации. Я знаю, что они ни в чем не виноваты. Но я не могу рассказать свою историю открыто, потому что у меня нет уверенности, что меня никто не осудит.
