«Мама отвела меня в церковь и сказала батюшке, что я могу сделать ошибку». Три истории из Молдовы — о личном выборе и общественном непринятии

В Молдове живет многообразное общество, в котором люди формируют свое «я» через личный опыт, выбор и взаимодействие с окружающими. Несмотря на закрепленные в законе права и фактическое разнообразие, многие жители страны по-прежнему сталкиваются с непринятием, давлением и ограничением свободы самоопределения. В рамках совместного проекта с «Посольством Прав Человека» NM рассказывает, как жизненный опыт помогает людям понять себя, с какими трудностями они сталкиваются на пути самоопределения и как общество влияет на их возможность быть собой.

Международный эксперт по правам человека Вячеслав Балан подчеркивает, что равенство в человеческом достоинстве означает право каждого человека самому определять, кем он себя считает и что для него важно в жизни.

«Никто другой извне не может и не должен диктовать или навязывать человеку представления о том, кто он и что ему важно и нужно в жизни. Такое навязывание есть не что иное, как нарушение основополагающего принципа равенства всех людей в их достоинстве и правах», — говорит он.

Истории людей, с которыми поговорил NM, показывают, как это право на самоопределение в реальной жизни часто оспаривается — в семье, школе, обществе и на уровне государства.


Лео: «У меня постоянно было ощущение, что я не отсюда»


Лео 39 лет. Он самоидентифицирует себя как молдаванина-африканца и трансмаскулинную персону — человека, которому при рождении приписали женский пол, но который идентифицирует себя как мужчина или выражает себя в маскулинной манере. Для него идентичность начинается с простого, но сложного вопроса — «кто я?». Ответ на него пришел через опыт дискриминации в разных странах и непринятие его идентичности в семье. Лео считает, что самоопределение невозможно без отказа от навязанных обществом ролей и ожиданий.

Половина крови Лео — африканская. Его отец приехал из Африки учиться в МССР и познакомился с его мамой, когда она училась в Государственном университете. В советское время браки с иностранцами были редкостью, а родители Лео были слишком молоды, чтобы остаться вместе. После окончания учебы отец уехал. В 90-е годы мама Лео отправилась в Россию в аспирантуру Российской академии наук, а Лео остался с бабушкой и дедушкой в Дрокии, где уже в раннем возрасте столкнулся с дискриминацией из-за внешности.

«Когда мне было пять лет, ко мне подошли два десятилетних мальчика, пока я играл во дворе. Они выгнали меня из песочницы и сказали: „Вали отсюда, мы с цыганами не играем“. И я помню, что тогда у меня впервые возник вопрос: „кто я?“. Сейчас я понимаю, что это была дискриминация — они приняли меня за рома. И в детстве, пока я был в Молдове, у меня постоянно было ощущение, что я не отсюда», — поделился Лео.

В десять лет по инициативе мамы он переехал в Россию, где прожил 19 лет. Лео не говорил по-русски и столкнулся с новой формой дискриминации — его называли «гастарбайтером из Молдовы». Была и расовая дискриминация: однажды, по его словам, его «остановили на улице и предложили банан». Школа находилась рядом с местом сбора скинхедов, которые в 2000-х были очень активны в Москве, и однажды они окружили его и говорили неприятные вещи. «Когда ты живешь с дискриминацией, ты постепенно к ней адаптируешься», — объясняет Лео.

Еще в России он, по собственным словам, начал «открыто жить и уважать себя». Однако после принятия закона о запрете «пропаганды ЛГБТ» в 2013 году, роста националистических настроений и аннексии Крыма в 2014-м ему «стало понятно, что нужно уезжать». Лео переехал во Францию и впервые почувствовал свободу в плане принадлежности к ЛГБТ. «Франция оказалась очень открытой страной, которая уже прошла через предрассудки», — говорит он. При этом именно там он неожиданно столкнулся с сильной расовой дискриминацией и понял, что его внешность во многом соответствует типажу людей из бывших французских колоний.

Через несколько лет Лео переехал в Италию, затем в Испанию, а в 2021 году вернулся в Молдову. Он объясняет это двумя причинами: личной историей любви и приходом новой власти. Кроме того, Лео решил, что его опыт и профессиональные навыки могут быть полезны стране.

«Я выстроил жизнь так, как мне захотелось»

Реакция семьи Лео на его самоопределение была непростой. По его словам, «многим людям, выросшим в Советском Союзе, сложно принять, что ребенок может быть другим, чем они ожидали».

«В авторитарном режиме с идеей, что все должны быть одинаковыми, очень трудно переступить через мысль, что любовь к ребенку должна быть важнее твоих фантазий о том, каким он должен быть. Когда речь заходит о гендерной идентичности, люди в Молдове часто к этому не готовы. Моя мама очень религиозна, а если на это накладывается влияние православной церкви — это уже конец», — признается он.

При этом Лео отмечает, что в отношениях с мамой время от времени происходили «сдвиги». И хотя в семье его самоопределение так и не приняли, он говорит, что «живет свою жизнь и выстроил ее так, как ему захотелось».

По мнению Лео, путь к самоопределению начинается с вопроса «кто я», а сам процесс может длиться всю жизнь. «Большая проблема — думать, что ты остался таким же, каким был вчера: это значит, что ты остановился в развитии. Мое самоопределение пришло через много лет, но самое важное — никто другой не может говорить, кто я. Самоопределение может длиться всю жизнь, но то, как я его сформировал, должны уважать окружающие», — подчеркивает он.

Лео обращает внимание, что социальная дистанция по отношению к ЛГБТ в Молдове остается самой высокой среди маргинализованных групп. Изменить ситуацию, по его мнению, можно через образование, воспитание, работу национальных компаний и ответственность государства. «Люди должны понять, что идентичность — это не пропаганда. Когда это произойдет, социальная дистанция сама начнет уменьшаться», — добавляет он.

«У нас самые большие гомофобы — это учителя в школах, и это задокументировано. Даже дети часто относятся к этому спокойнее, чем учителя с совковым воспитанием. В университетах до сих пор учат по старым учебникам, где написано, что гомосексуальность — болезнь, хотя с 1973 года это уже не так. Сейчас много делают неправительственные организации, но нас постоянно обвиняют в том, что мы работаем на иностранные структуры. Нет — мы работаем для того, чтобы ЛГБТ-людям в нашей стране было лучше, чтобы они не уезжали и могли строить здесь жизнь. Было бы правильно, если бы этим занималось государство на национальном уровне, а не небольшие организации с ограниченными ресурсами. Государство должно нести ответственность за воспитание людей вне дискриминации и предрассудков», — подчеркивает он.


Ирина П.: «В советское время ни о какой еврейской идентичности речи не шло»


Ирине 76 лет. Она — русскоязычная еврейка. Ее родителей направили в Молдову из Украины как молодых специалистов. Во время войны они эвакуировались вместе с учреждениями, где работали, а после ее окончания вернулись обратно. Ирина родилась уже здесь и всю жизнь прожила в Кишиневе. Она вспоминает, что в советское время всех воспринимали прежде всего как «граждан Советского Союза», поэтому о национальной идентичности практически не говорили, а историю собственного народа она тогда не знала.

«Если говорить о советском периоде уже в сознательном возрасте, не было ощущения, что ты гражданин какой-то отдельной национальной республики. В общественном пространстве постоянно вдалбливали, что ты гражданин Советского Союза — и больше никто. Тогда это воспринималось как данность. Но со временем, с накоплением знаний, расширением кругозора и знакомством с другой литературой, отличной от „классической“ советской истории, становилось понятно, что все было совсем иначе, чем это подавала пропаганда», — рассказывает Ирина.

При этом, подчеркивает она, на бытовом уровне в Молдове ситуация была иной. Здесь, по ее словам, не существовало жестких националистических или антисемитских проявлений, характерных для некоторых других союзных республик. Несмотря на декларативность идеи «дружбы народов», в повседневной жизни отношения между людьми оставались достаточно теплыми и толерантными.

Вспоминая советскую повседневность, Ирина отмечает доминирование русского языка. В школе и университете преподавали молдавский, но после окончания учебы она знала язык лишь на бытовом уровне. Говоря о еврейской идентичности, она подчеркивает, что в советское время «ни о какой еврейской жизни и ни о какой еврейской идентичности речи не шло».

«С историей своего народа я была совершенно незнакома — просто потому, что с ней негде было знакомиться. Были религиозные еврейские семьи, где это передавалось из поколения в поколение, но моя семья не была религиозной. О том, кто ты — еврей, русский или кто-то еще, тебе давали понять только тогда, когда возникали проблемы. Например, при поступлении в университет. Тогда я поняла, что дело не во мне, а в государственном антисемитизме, который был частью советской политики. Или уже после окончания университета: я выполнила тестовое задание для работы, а потом мне сказали: „знаете, это место уже занято“», — объясняет она.

По словам Ирины, еврейская жизнь в Молдове начала формироваться уже после распада СССР. Появились общества, начали выходить газеты, которые ей было интересно читать, и через которые она стала узнавать больше о своем народе. Тогда же, по ее словам, «маятник качнулся в другую сторону» — появилось национальное самосознание и национальный язык.

Отношение к русскоязычным после распада Советского Союза, по ее наблюдениям, практически не изменилось. «Появление независимых государств и рост национального самосознания были вполне логичными. Сейчас многие молодые люди действительно плохо понимают русский язык — и это естественно. Но отношение к русскоязычным не стало хуже. Я могу вспомнить, может быть, один-два случая, когда со мной принципиально отказывались говорить на русском», — говорит Ирина.

Она признается, что не испытывает ностальгии по Советскому Союзу. «Меня удивляют люди, которые могут по нему ностальгировать. Там не по чему ностальгировать, кроме собственной молодости. Это было унизительное для человека общество. И хотя все были равны, общество было очень унизительным. Бесконечные очереди, пропаганда, безумные генсеки — все это было ужасно и отвратительно. Да, были вещи, которые делали жизнь проще, но при этом слишком многое делало ее оскорбительной», — говорит она.

Современная Молдова вызывает у Ирины совсем другие чувства. Сегодня она не ощущает дискриминации и признается, что после последней смены власти впервые почувствовала гордость за страну.

«Раньше, когда я встречала людей из других стран, особенно из Израиля, которые гордились своим государством, это вызывало у меня недоумение. У меня никогда не было такого чувства по отношению к Молдове. Но когда к власти пришли новые люди и начали что-то реально менять, это ощущение стало появляться. А по-настоящему сильную гордость я почувствовала после начала войны в Украине — когда сюда хлынули беженцы и я увидела, как их приняли люди и как все это организовали. Тогда я впервые по-настоящему начала гордиться Молдовой и тем, что я гражданка этой страны», — рассказала Ирина.


Ирина С.: «Мама отвела меня в церковь и рассказала батюшке о том, что я могу сделать ошибку»


Ирине 45 лет. В молодости ей пришлось сделать непростой выбор между собственными желаниями и мнением родителей. Тогда она познакомилась с молодым человеком из Турции, который хотел жениться только на мусульманке, и задумывалась о смене религии и имени. Ее мама была против и отвела ее в православную церковь, где Ирина постепенно начала глубже изучать веру и почувствовала себя «своей». Сегодня она говорит, что всегда искала Бога, посещала разные храмы и верит: каждый человек имеет право выбирать свой путь и оставаться верным себе.

По словам Ирины, она всегда ощущала присутствие Бога, хотя ее семья не была особо религиозной. Ее вера была личной: когда ей было страшно за себя или за близких, она молилась своими словами, а позже училась молитвам по молитвослову. Особенно сильное чувство близости к Богу возникло в 12 лет, когда мама уехала в Польшу, а Ирина осталась дома. «Мама уезжала всего на неделю, но не смогла вернуться ни через две, ни через три недели — ей не хватало денег на билет. В тот момент, когда мне так не хватало мамы, я молилась о ее скором возвращении», — вспоминает она.

С юности Ирину привлекали храмы и богослужения. В путешествиях она всегда заходила в церкви, чтобы рассмотреть их устройство, хотя правил и обрядов почти не знала. Родители учили ее чистоте и аккуратности в отношениях с людьми, особенно с противоположным полом. В 19 лет в институте она познакомилась с турецким студентом.

«Первым делом он спросил, девушка я или нет. Для мусульман это принципиально важно, потому что они не могут жениться на женщинах, не являющихся девушками. Позже оказалось, что избранница должна быть не только девушкой, но и мусульманкой», — рассказывает Ирина.

Когда она сообщила родителям о намерении выйти замуж за иностранца другой веры, родители были категорически против и пытались разорвать отношения.

«Меня пугали, что меня „продадут“, что в случае развода дети останутся с отцом, что я буду второй или третьей женой, что меня не выпустят из дома и не дадут никаких прав. Чтобы я не шла этим путем, мама отвела меня в церковь и рассказала батюшке о том, что я могу сделать ошибку. Он спросил, что я знаю о православии. Я ответила, что почти ничего. Тогда он записал меня в православную школу, чтобы я узнала, что „мусульманство — это не религия для нас“», — вспоминает Ирина.

Она оценивает этот период как свой фактический приход в православную веру, при этом уважает и другие религии, считая, что «церковь — это не стены, а люди и семья». «Я искала Бога не только в православной церкви. Я была в католической, баптистской и в церкви свидетелей Иеговы. Но ни в одной из них я не чувствовала себя так, как в доме Отца — православной церкви. Обойдя все храмы, я вернулась к истокам, к истинной вере», — заключает Ирина.


Молдова — не для всех?


Основополагающая статья 1 Всеобщей декларации прав человека гласит: «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах». Этот принцип, подчеркивает Вячеслав Балан, означает не только равенство ценности личности и идентичности, но и право каждого человека самостоятельно определять, кем он себя считает и что для него важно в жизни. «Никто другой извне не может и не должен навязывать человеку представления о том, кто он и что ему важно», — отмечает он.

Несмотря на закрепленные права, не все жители Молдовы готовы видеть представителей определенных групп членами своей семьи, друзьями, соседями или коллегами. Последний опрос Центра партнерства для развития показывает, что предвзятость и социальная дистанция особенно высоки по отношению к ЛГБТ+, людям с ВИЧ, людям африканского происхождения, бывшим заключенным, мусульманам, ромам и другим меньшинствам.

Психолог и заместитель народного адвоката Оксана Гуменная считает, что эти данные говорят не просто о «мнениях», а о качестве социальной среды и уровне фактической безопасности. «Когда негативное отношение к меньшинствам фиксируется на массовом уровне, это означает, что исключение, насмешки или враждебность воспринимаются как социально допустимые. В такой среде человек из уязвимой группы не может рассчитывать на нейтральное отношение по умолчанию — он вынужден постоянно оценивать риски», — поясняет она.

По ее словам, высокий уровень непринятия указывает на разрыв между формальным равенством и реальным опытом людей.

«Среда всегда задает рамки допустимого и запретного. Общество транслирует, какие идентичности считаются „нормой“, а какие — отклонением. Через семью, школу, язык, религиозные и государственные институты человек с раннего возраста усваивает, за какие проявления его примут, а за какие — отвергнут», — объясняет Гуменная.

Социальная среда влияет и на формирование внутренней цензуры и самостигматизации: люди из уязвимых групп нередко начинают подавлять части своей идентичности еще до столкновения с прямой дискриминацией. Эксперт также обращает внимание на нехватку позитивных примеров и публичных фигур, с которыми можно себя соотнести. Это, по ее словам, затрудняет не только открытое признание идентичности, но и ее осмысление для самого человека — особенно в постсоветских обществах, где многие идентичности долгое время оставались вытесненными или табуированными.

Что может государство?

Общество и власть, по словам Гуменной, должны создавать инструменты, помогающие людям раскрывать и принимать свою индивидуальность. «Наличие законов, запрещающих дискриминацию по признаку сексуальной ориентации, гендерной идентичности, этнической или религиозной принадлежности, — фундамент равенства», — подчеркивает психолог.

Она также отмечает, что важную роль в самоопределении играет система образования, однако в Молдове темы сексуальной ориентации и гендерной идентичности до сих пор не включены в учебные программы, а поддержка национальных меньшинств требует усиления — через образование, языковую политику и культурные инициативы.

Не менее значима и роль семьи как эмоционального «центра безопасности», поскольку принятие или непринятие со стороны близких напрямую влияет на способность человека доверять миру и исследовать свою идентичность. При этом медиа и культура формируют социальные нормы на массовом уровне и могут как ускорять, так и замедлять процесс принятия, создавая через позитивное освещение «социальное подтверждение» разнообразия.

«Снижение непринятия должно начинаться с антидискриминационных государственных политик и инклюзивного образования, при одновременном вовлечении семьи и медиа для устойчивого эффекта», — заключает Гуменная.


Материал подготовлен в рамках проекта «Повышение осведомленности об инклюзивности и социальной сплоченности в Молдове посредством создания профессионального медиаконтента, основанного на правах человека».

Этот проект реализует Общественная организация «Посольство прав человека» совместно с онлайн-изданием NewsMaker.md при поддержке гранта, предоставленного в рамках программы «Содействие социальной сплоченности и доверию через медийную грамотность и инклюзивный медиаконтент», реализуемой Центром независимой журналистики при поддержке Швейцарии.


Подписывайтесь на наш Telegram-канал @newsmakerlive. Там оперативно появляется все, что важно знать прямо сейчас о Молдове и регионе.



Хотите поддержать то, что мы делаем?

Вы можете внести вклад в качественную журналистику, поддержав нас единоразово через систему E-commerce от банка maib или оформить ежемесячную подписку на Patreon! Так вы станете частью изменения Молдовы к лучшему. Благодаря вашей поддержке мы сможем реализовывать еще больше новых и важных проектов и оставаться независимыми. Независимо от того, как вы нас поддержите, вы получите небольшой подарок. Переходите по ссылке, чтобы стать нашим соучастником. Это не сложно и даже приятно.

Поддержи NewsMaker!

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Похожие материалы

6
Опрос по умолчанию

Вам понравился наш плагин?

«Все одинаковые»? Куда уходят разочаровавшиеся в PAS, и кто на этом выиграет

Поддержка PAS снижается, но разочаровавшиеся избиратели не спешат переходить к другим партиям. Одни продолжают поддерживать власть, не видя альтернативы, другие не знают, за кого голосовать, а третьи могут вообще отказаться от участия в выборах. При этом почти половина жителей Молдовы считает, что ни одна партия не представляет их интересы. Недоверие к политикам не возникает на пустом месте. Но что происходит, когда разочарование в одной партии превращается в убеждение, что все политики одинаковы, а голосование ничего не изменит? NM разбирался, кому могут быть выгодны такие настроения, как они влияют на выборы и чем грозят европейскому курсу страны.

PAS теряет избирателей. Но куда они уходят?

В декабре 2025 года, спустя два месяца после парламентских выборов, за PAS были готовы проголосовать 30,6% участников опроса IMAS. К июлю 2026 года поддержка партии снизилась до 20,6%, а в ноябре — до 19,2%. Все три показателя рассчитаны от общего числа опрошенных.

Социолог CBS Research Василе Кантаржи считает снижение поддержки PAS ожидаемым. Он объясняет его естественной усталостью от партии, которая находится у власти уже второй срок, а также ошибками, допущенными PAS. Однако потеря поддержки не означает, что избиратели сразу переходят на сторону политических противников правящей партии.

«Стандартный механизм — это отток в неопределившиеся и в разочарованные категории. То есть очень редко, когда люди переходят сразу из одной партии в другую. Редко, когда (…) группы избирателей уходят в другое крыло, исходя из классического для Молдовы разделения проевропейцев и не-проевропейцев, или прорусских и антирусских и так далее», — объясняет Кантаржи.

По его словам, разочарованные избиратели сначала пополняют ряды неопределившихся. Затем, в зависимости от обстоятельств, они могут вернуться к PAS, не прийти на выборы или проголосовать за другую партию, если появится привлекательная альтернатива. Пока же, по оценке социолога, нового «центра притяжения» для этих избирателей нет.

Василе Кантаржи рассказал NM, что в одном из исследований социологи спрашивали респондентов, голосовали ли они за PAS на парламентских выборах 2025 года из-за отсутствия альтернативы. По его словам, примерно каждый четвертый избиратель, поддержавший партию, сделал это именно по этой причине.

Политический аналитик Ян Лисневский считает, что последствия такого разочарования выходят далеко за пределы рейтинга одной партии: «Люди начинают разочаровываться вообще в политике. То есть не только в самой PAS, но и в политическом классе, в политических процессах. Часть переходит в неопределившиеся с надеждой, что может что-то появиться, а часть вообще не хочет участвовать в политических процессах. Но на самом деле все реформы, все развитие государства связаны с политической активностью общества».

Согласно последнему опросу IMAS, представленному 11 ноября, 24,1% респондентов не определились с партийными предпочтениями или не ответили на вопрос, а еще 7,7% заявили, что вообще не стали бы голосовать. Эти данные не позволяют установить, сколько среди них бывших сторонников PAS. Но они показывают, что значительная часть граждан пока не знает, за кого голосовать, или не собирается участвовать в выборах.

По словам Кантаржи, неопределенность относительно того, за какую партию голосовать, усиливается в том числе среди сторонников евроинтеграции. Впрочем, социолог напоминает, что до следующих парламентских выборов еще далеко.

«Все политики одинаковые». Когда недоверие превращается в цинизм?

Проблема недоверия к политикам выходит далеко за пределы электората PAS. Согласно сентябрьскому Барометру общественного мнения, 61,3% опрошенных считают всех или большинство политиков коррумпированными. Почти половина — 49,2% — не видит в стране ни одной партии, представляющей их интересы. А в целом политическим партиям доверяют лишь 22,4% респондентов.

Само по себе недоверие к политикам не обязательно проблема. Избиратели вправе критиковать власть за ошибки, невыполненные обещания и коррупцию, требовать перемен и искать альтернативу. Но одно дело — разочароваться в конкретной партии, и совсем другое — решить, что все политики одинаковы, альтернативы нет и от голосования ничего не зависит. В первом случае недовольство может подталкивать к переменам, во втором — к отказу от участия в политике.

Василе Кантаржи отмечает, что доверие к политическим институтам в Молдове остается низким уже много лет. По его словам, особенно низкие показатели фиксировали еще в середине прошлого десятилетия, во время правления Владимира Плахотнюка. С тех пор устойчивого улучшения не произошло, а политические партии по-прежнему остаются среди институтов, которым граждане доверяют меньше всего.

Лисневский считает, что общество и не должно слепо доверять политикам. По его мнению, гражданам необходимо критически относиться к обещаниям и проверять, способны ли политики их выполнить. При этом сам аналитик утверждает, что за последние 10–20 лет молдавские партии так и не предложили ничего принципиально нового, кроме разделения на сторонников и противников европейского курса. В этом смысле, заключает он, «политики буквально все одинаковые».

Однако между недоверием к партиям и отказом от участия в выборах есть существенная разница. Тот же Барометр показывает, что 88,9% опрошенных считают участие граждан в голосовании важным, а 80,9% заявили, что обязательно пришли бы на парламентские выборы, если бы они состоялись в ближайшее воскресенье. И это несмотря на то, что 59% респондентов не считают выборы в Молдове свободными и честными.

Получается парадокс: многие граждане не доверяют политическим партиям и даже сомневаются в честности выборов, но все равно считают необходимым голосовать. Это важное различие: недоверие к политикам еще не означает, что люди перестали верить в возможность влиять на ситуацию через выборы.

О том, насколько ограниченным граждане считают свое влияние на политику, свидетельствует и исследование Promo-LEX, проведенное в начале 2026 года. Согласно его результатам, 60,3% респондентов убеждены, что такие люди, как они, могут лишь в небольшой степени влиять на важные решения общегосударственного уровня или вообще не имеют такой возможности.

Для части граждан недоверие становится одной из причин отказа от голосования. Среди участников исследования Promo-LEX, которые сообщили, что не голосовали на парламентских выборах 2025 года, 12,9% объяснили это недоверием к партиям и политикам, 10,1% — убеждением, что их голос все равно ничего не изменил бы, а 9,2% — отсутствием интереса к политике. Впрочем, самой распространенной причиной неучастия в выборах оказалось отсутствие в день голосования в своем населенном пункте или пребывание за границей — 24,1%.

Как выиграть выборы за счет чужого разочарования?

Убеждение, что все политики одинаковы и голосование ничего не меняет, может быть не менее выгодным политическим силам, чем поддержка их собственных сторонников. Чтобы ослабить конкурента, необязательно переманивать его избирателей на свою сторону. Достаточно, чтобы часть этих людей разочаровалась в прежней партии и вообще не пришла голосовать.

Механизм довольно простой: если сторонники одной партии активно участвуют в выборах, а избиратели ее соперников остаются дома, первая может получить более высокий процент голосов даже без увеличения числа своих сторонников. В такой ситуации преимущество получает не обязательно тот, кто убедил больше людей, — иногда достаточно, чтобы конкуренты не смогли мобилизовать своих.

Именно здесь разочарование может превратиться в политический инструмент. Убеждение, что все партии одинаково плохи и голосовать бессмысленно, способно снижать участие в выборах — и влиять на их результат не меньше, чем агитация в пользу конкретного кандидата.

Именно на эту особенность политической борьбы обращает внимание Ян Лисневский. По его мнению, молдавские партии недостаточно работают с разочарованными гражданами, предпочитая бороться за уже активный электорат.

«Борьба ведется за то, чтобы разделить электорат оппонентов. То есть главное не чтобы ты увеличил свой электорат, а чтобы твой соперник потерял свой электорат», — утверждает аналитик.

Причем соперничают не только власть и оппозиция. Между собой борются и партии, ориентированные на одни и те же группы избирателей. В качестве примера Лисневский приводит социалистов и коммунистов, которые претендуют на один электорат. По мнению аналитика, такая конкуренция между оппозиционными партиями тоже способствует разочарованию граждан в политике.

Василе Кантаржи, в свою очередь, обращает внимание на связь между явкой и результатами выборов. По его словам, успехи пророссийских политических сил в Молдове традиционно сопровождались низкой явкой. При этом среди тех, кто отказывается участвовать в выборах из-за разочарования, как правило, оказываются сторонники проевропейского курса.

PAS теряет поддержку. А что будет с евроинтеграцией?

Для Молдовы у этой проблемы есть еще одно измерение. PAS сделала европейскую интеграцию центральной темой своей политической программы. Но может ли недовольство результатами правления партии повлиять и на отношение граждан к самому европейскому курсу?

Ян Лисневский считает, что это уже происходит. По его мнению, разочарование в том, как управляют страной, распространяется и на внешнеполитический курс, который продвигает правящая партия. «Европейский курс именно сейчас под угрозой», — утверждает аналитик.

Особую проблему Лисневский видит в отсутствии другой политической партии, которая делала бы такой же акцент на евроинтеграции, как PAS. По его словам, оппозиция практически не работает во внешнеполитическом направлении, а значит, у проевропейских избирателей остается мало возможностей найти политическую альтернативу.

Но даже если поддержка самого европейского курса не снизится, политические риски сохранятся. Избиратели могут по-прежнему выступать за евроинтеграцию, но разочароваться в PAS и отказаться от участия в выборах. Именно на такие последствия обращает внимание Кантаржи. По его мнению, разочарование проевропейских избирателей может в конечном счете привести к власти политические силы, открыто выступающие против европейской интеграции.

Впрочем, разочарование в PAS вовсе не обязательно означает отказ от европейского курса. Согласно ноябрьскому опросу IMAS, за вступление Молдовы в Евросоюз высказались 54% респондентов: 20% поддержали скорейшее присоединение, а 34% — продолжение переговоров и подготовки, даже если интеграция займет больше времени. При этом за PAS были готовы проголосовать лишь 19,2% всех опрошенных.

В опросах Барометра общественного мнения, который проводят по заказу Института публичной политики (IPP), цифры и динамика другие. Но и там уровень поддержки PAS примерно вдвое ниже поддержки идеи вступления в ЕС.

Иными словами, поддержка евроинтеграции значительно шире электората правящей партии. Но здесь возникает другой риск: что произойдет, если часть сторонников европейского курса, разочаровавшись в PAS и не найдя политической альтернативы, просто не придет на выборы? Тогда политический расклад может измениться даже без массового отказа граждан от самой идеи евроинтеграции.

Как вернуть избирателям ощущение, что их голос что-то решает?

Вернуть доверие избирателей одними предвыборными обещаниями вряд ли получится. Василе Кантаржи считает, что для этого необходим целый комплекс мер: повышение открытости власти, борьба с дезинформацией и коррупцией, улучшение качества жизни и государственного управления. Ян Лисневский, в свою очередь, говорит о необходимости стратегии, которая обеспечила бы стране рост и стабильность. Он также обращает внимание на отсутствие долгосрочного планирования в молдавской политике.

Но есть и другой вопрос — насколько граждане вообще могут влиять на политические решения и на тех, кто их принимает. Согласно сентябрьскому Барометру общественного мнения, 68,8% опрошенных считают, что парламент не учитывает мнение граждан при принятии решений.

Один из источников разочарования — ощущение, что от избирателя мало что зависит даже после того, как он приходит на выборы. Ведь голосуя за партию, человек фактически передает ее руководству право решать, кто именно будет представлять его в парламенте. Но в некоторых европейских странах избирателям дают больше возможностей влиять на персональный состав парламента, не отказываясь от поддержки выбранной партии.

Так, сейчас на парламентских выборах в Молдове избиратели голосуют за закрытые партийные списки, а кандидаты получают мандаты в очередности, заранее установленной партией. В Финляндии и Польше, напротив, голос за конкретного кандидата одновременно засчитывается его партийному списку, но распределение мандатов внутри списка зависит от числа персональных голосов.

В Германии влиять на очередность кандидатов внутри партийных списков можно на парламентских выборах в трех из 16 федеральных земель — Баварии, Бремене и Гамбурге. Например, в Гамбурге в 2025 году по персональным голосам распределили 26 из 50 списочных мандатов. Благодаря этому в парламент, к примеру, прошла Ирен Аппиа, занимавшая 50-е место в списке социал-демократов.

В Латвии избиратели могут поставить отдельным кандидатам в выбранном партийном списке отметки «за» или «против». Эти отметки влияют на распределение мандатов между кандидатами. Таким образом, человек может выразить недовольство конкретным политиком, не отказываясь при этом от поддержки его партии.

Такие механизмы сами по себе не решают проблему недоверия к политикам, но позволяют избирателям влиять на персональный состав парламента, а не ограничиваться выбором между заранее сформированными партийными списками.

Разочаровываться в политиках, сомневаться в их обещаниях и критиковать власть — нормально для демократического общества. Более того, без этого невозможно требовать перемен и добиваться ответственности от избранных представителей. Но между убеждением «эта власть меня не устраивает» и «все политики одинаковые, поэтому голосовать бессмысленно» есть принципиальная разница. В первом случае недовольство может стать стимулом для перемен. Во втором — привести к отказу от попыток что-либо изменить.

И именно здесь разочарование может превратиться в политическое оружие. Ведь для победы на выборах иногда необязательно убеждать избирателей голосовать за тебя. Достаточно, чтобы избиратели твоих соперников решили вообще не голосовать.


Подписывайтесь на наш Telegram-канал @newsmakerlive. Там оперативно появляется все, что важно знать прямо сейчас о Молдове и регионе.



Хотите поддержать то, что мы делаем?

Вы можете внести вклад в качественную журналистику, поддержав нас единоразово через систему E-commerce от банка maib или оформить ежемесячную подписку на Patreon! Так вы станете частью изменения Молдовы к лучшему. Благодаря вашей поддержке мы сможем реализовывать еще больше новых и важных проектов и оставаться независимыми. Независимо от того, как вы нас поддержите, вы получите небольшой подарок. Переходите по ссылке, чтобы стать нашим соучастником. Это не сложно и даже приятно.

Поддержи NewsMaker!

Похожие материалы

Больше нет статей для показа
6
Опрос по умолчанию

Вам понравился наш плагин?

x
x

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: