Мнения

Молдавский Oberliht. Евгений Чебан о том, почему 2024 год может стать самым важным в современной истории Молдовы

Евгений Чебан
| 29 декабря, 2023
09:00

В следующем, 2024 году у Молдовы есть шанс начать постепенный и необратимый процесс реинтеграции приднестровского региона, а, значит, не на словах, а на деле устранить одну из главных проблем на пути страны в ЕС. Это потребует от Кишинева колоссальных политических и дипломатических усилий, но они будут многократно вознаграждены — страна станет единым европейским государством с существенно возросшими шансами стать благополучным и полноправным членом ЕС. Политический обозреватель NM Евгений Чебан в авторской колонке объясняет, почему реинтеграционное «окно» может открыться ненадолго, и почему нынешней власти не стоит упускать эту возможность.

После 24 февраля 2022 года практически все профильные эксперты внутри Молдовы говорят о том, что в ближайшем будущем могут сложиться уникальные условия для разрешения приднестровской проблемы — появится то самое уникальное окно возможностей. Спешу вас поздравить. Есть все основания предполагать, что в ближайшие месяцы это окно будет открыто максимально широко. Возможно, шире, чем когда-либо в будущем. У Кишинева будут лучшие переговорные позиции с 1992 года. И уже сейчас можно назвать дату, когда это окно закроется — полностью или частично. Это 31 декабря 2024 года.

Как выглядит молдавский «oberliht»?

Уже сегодня можно сказать, что все участники переговорного процесса или заинтересованы в разрешении приднестровской проблемы, или не особо могут ему препятствовать. И зачастую не просто выражают дипломатическую заинтересованность на уровне деклараций, но готовы принимать в этом процессе самое непосредственное и деятельное участие. Давайте по порядку.

США и Евросоюз. Никогда раньше к нашему региону не было приковано такое внимание европейских и заокеанских партнеров. Никогда раньше молдавская власть и президент Молдовы не пользовались таким уровнем доверия у самых разных западных политиков. Первая и главная причина очевидна — российская агрессия против Украины. Вторая — личный авторитет и дипломатические успехи Майи Санду. Этого тоже нельзя отрицать. Поэтому в ближайший год действующую молдавскую власть в Вашингтоне и Брюсселе готовы будут поддержать в любых ее реинтеграционных начинаниях.

Более того, в Евросоюзе теперь более чем когда-либо заинтересованы в том, чтобы приднестровская проблема была решена. И чем дальше Молдова будет идти по пути евроинтеграции, тем выше будет эта заинтересованность. Можно, конечно, поверить Жозепу Боррелю, Майе Санду и Нику Попеску, что когда-нибудь Молдову возьмут в ЕС частями, как Кипр. Но тот, кто хоть немного понимает, как в Евросоюзе принимают решения, знает, что это, скорее, желаемое, чем действительное.

Украина. В Киеве с первых месяцев войны четко дали понять, что заинтересованы в скорейшем разрешении приднестровской проблемы. Благодаря тому, что тогда никто ни в Киеве, ни в Кишиневе дров не наломал, приднестровский вопрос по-прежнему можно решить мирно и на максимально приемлемых для обеих столиц условиях. В следующем году вес Киева в переговорах только возрастет.

Какими бы ни были условия реинтеграции, для Киева и западных партнеров возвращение Приднестровья под контроль Кишинева будет и их победой, а еще примером того, как подконтрольные России территории можно возвращать путем переговоров.

Приднестровье. В Тирасполе, вопреки всем бравурным заявлениям Игнатьева и Красносельского, прекрасно понимают свое положение. И холдинг «Шериф», и представители администрации региона сейчас хотят одного — гарантий для себя. «Шериф» и местный бизнес хочет экономических гарантий и сохранения капитала, региональные чиновники — личных гарантий безопасности. Поэтому главный раздражитель для них — статьи молдавского УК за сепаратизм. для них у вопроса статуса региона нет первостепенного значения. А, значит, тут есть достаточно пространства для торга.

Теперь самое сложное — Россия. Начнем с нескольких аксиом.

Во-первых, аргумент для самых непримиримых. Есть только одно решение приднестровского конфликта, которое не предполагает переговоров с Москвой — военное. Просто потому, что только так можно удалить российский военный контингент с молдавской территории, не договариваясь с его командованием, опосредованно или напрямую. К нашему молдавскому счастью, этот вариант абсолютно неприемлем ни для кого. Если выбирать самое страшное слово для молдаванина, этим словом непременно будет — «война».

Во-вторых, Россия никогда в принципе не была против реинтеграции Приднестровья. С одним большим «НО». Отдав Приднестровье, в Москве всегда хотели получить больше — всю Молдову. Другими словами, Приднестровье и в чуть меньшей степени Гагаузия должны были стать гарантами того, что страна останется в орбите российских интересов. Этого никто особо не скрывал. В Москве по-разному хотели добиваться для себя таких «гарантий». Либо разместив тут свой военный контингент еще на какой-то срок, либо добиваясь права для Тирасполя ветировать какие-то внешнеполитические решения Кишинева, либо добиваясь обещания хранить нейтралитет.

Но после 24 февраля 2022 года все изменилось. Теперь в Кишиневе совершенно справедливо замечают, что одним из условий урегулирования должно стать сохранение суверенитета и функциональности молдавского государства. А заодно добавляют, что переговоры по Приднестровью могут быть только о статусе региона, а не о том, что там будет с Молдовой. Теперь для Кишинева неприемлемо даже обещание нейтрального статуса. После того как, растоптав Будапештский меморандум, Кремль вторгся в Украину, любые гарантии нейтралитета, данные Москве, значительная часть молдавского общества воспримет как акт предательства национальных интересов. Хотелось бы, чтобы Молдова могла себе позволить оставаться нейтральной и не нуждалась в военных союзах, но решать это могут только молдавские граждане, без подсказок извне.

Есть тут этический и репутационный вопрос. В каком формате, где и как вести переговоры с российской стороной. Вопрос непростой, но тоже решаемый. Никто не мешает получить добро от Москвы на отдельных переговорах где-то в третьей стране.
Вполне вероятно, пример успешного диалога и участия в решении конфликтов нужен и самому Кремлю, чтоб показать, что они умеют решать территориальные споры не только с помощью танков.

Теперь самое главное. Почему все должно произойти в 2024 году? Потому что до 31 декабря 2024 года у Молдовы и Украины в руках будет находиться газовый ключ от Приднестровья. В конце 2024 года истекает срок действия транзитного контракта Москвы и Киева, подписанного в 2019 году. Продлевать его в Киеве не намерены.

От этих поставок зависит фактическое выживание приднестровской администрации. Да, из этого газа вырабатывают электроэнергию для правого берега Днестра. Но если для правобережной Молдовы перекрытие газового крана грозит болезненным, но не смертельным повышением тарифов на электроэнергию, то для Приднестровья это катастрофа, несовместимая с жизнью.

Это значит, что нужно либо организовывать новую схему доставки в Приднестровье условно бесплатного российского газа. Тут есть несколько вариантов, все они предполагают согласие и самое непосредственное участие Кишинева и в большинстве случаев — добро от Киева.

Либо заниматься спасением и реинтеграцией региона. Не воспользоваться этим рычагом, для того, чтобы согласовать дорожную карту будущей реинтеграции, будет просто преступно. Для этого, напомню, есть целый следующий год. У Кремля просто не будет никакой возможности помешать.

Почему не позже 2024-го?

В первый год войны в Европе и США сформировалась своя победная стратегия на войну с Украиной. Суть ее была проста: нужно помочь Украине эффективно обороняться и побеждать российскую армию на поле боя, что в перспективе, вместе с санкциями, должно было привести к политическим проблемам внутри России и краху путинского режима. Надеялись на это и в Кишиневе. Но этого не случилось и не похоже, что предвидится в ближайшем будущем. Даже если когда-нибудь в будущем в России к власти придет самое либеральное правительство из всех возможных, наивно полагать, что оно «уйдет» из Приднестровья без предварительных условий.

Сейчас, в конце 2023 года ситуация на фронте снова патовая. Российский блицкриг в начале 2022 года потерпел крах, что в какой-то момент привело к панике в Кремле. Потом паника прошла, а война продолжилась. В 2023 году контрнаступ не удался уже у Киева. Это привело к разочарованию многих украинцев, и что еще хуже — союзников и спонсоров Украины.

В этих условиях абсолютно никто наверняка не знает, куда вырулит российско-украинский конфликт. Кто завоюет стратегическую инициативу, сдвинется ли существенно фронт в ту или другую сторону. Пока абсолютно все понимают, что война затягивается, а это значит, что в перспективе не исключены переговоры с фиксацией текущих позиций сторон, что только усилит позиции России.

Огромное значение для российско-украинского конфликта имеют предстоящие выборы в США, где победа кандидата-республиканца сделает переговоры с Россией и уступки Путину еще более вероятными. Но следующий американский президент, кем бы он ни был, вступит в должность только в начале 2025 года.

Поэтому именно сейчас, пока страсти накалены, а российское руководство остается нерукопожатным для большей части мира, у Молдовы лучшие позиции в возможных переговорах по Приднестровью.

Что нужно, чтобы запустить реинтеграцию?

В первую очередь — политическая воля. Во-первых, в нынешних условиях не так уж важен консенсус главных политических сил. Правящая PAS пока безраздельно хозяйничает на правом фланге, их главные оппоненты вроде ПСРМ и полуразрушенного Шора дискредитированы.

Вместо этого есть задача посложнее. В короткие сроки нащупать консенсус внутри молдавского общества, в том числе на левом берегу Днестра. Своим планом урегулирования не разозлить окончательно своих избирателей справа и одновременно послать четкий сигнал жителям левобережья, что для партии власти они не страшилка — 300 тыс. «запутинцев» — а граждане Молдовы, с которыми в Кишиневе готовы считаться. Именно с ними и с их интересами, а не с Путиным и его имперскими мечтами.

Тогда, уверен, окажется, что та самая угроза для европейского курса, которую видят в жителях приднестровского региона, сильно преувеличена. Тем более, никто не говорит, что их реинтеграция должна случится за один день. Важно в 2024 году согласовать дорожную карту, модель урегулирования, а процесс этот может растянуться на годы.

Майя Санду и PAS образца 2021 года были способны сформулировать такой месседж. Могут ли сегодня — это большой вопрос.

Конечно, одной из гарантий урегулирования должен быть амбициозный и многомиллиардный план постконфликтного развития всей страны. Для этого есть наработки. И, если до этого дойдет, партнеры Молдовы будут готовы помочь с его реализацией. По вышеназванным причинам.

И последнее, для тех, кто скажет, что в предвыборный год подобные амбициозные задачи реализовать невозможно. Это вопрос к Майе Санду. Она хочет идти на выборы как государственный деятель, которому не жалко было бы когда-нибудь бронзовый памятник на главной площади поставить? Или как очередной политик, который готов пожертвовать исторической возможностью в страхе не переизбраться на новый срок?

Мнение автора может не совпадать с мнением редакции

главная, Приднестровье

«Мама отвела меня в церковь и сказала батюшке, что я могу сделать ошибку». Три истории из Молдовы — о личном выборе и общественном непринятии

Кирилл Сажин
| 20 января, 2026
09:00

В Молдове живет многообразное общество, в котором люди формируют свое «я» через личный опыт, выбор и взаимодействие с окружающими. Несмотря на закрепленные в законе права и фактическое разнообразие, многие жители страны по-прежнему сталкиваются с непринятием, давлением и ограничением свободы самоопределения. В рамках совместного проекта с «Посольством Прав Человека» NM рассказывает, как жизненный опыт помогает людям понять себя, с какими трудностями они сталкиваются на пути самоопределения и как общество влияет на их возможность быть собой.

Международный эксперт по правам человека Вячеслав Балан подчеркивает, что равенство в человеческом достоинстве означает право каждого человека самому определять, кем он себя считает и что для него важно в жизни.

«Никто другой извне не может и не должен диктовать или навязывать человеку представления о том, кто он и что ему важно и нужно в жизни. Такое навязывание есть не что иное, как нарушение основополагающего принципа равенства всех людей в их достоинстве и правах», — говорит он.

Истории людей, с которыми поговорил NM, показывают, как это право на самоопределение в реальной жизни часто оспаривается — в семье, школе, обществе и на уровне государства.

Лео: «У меня постоянно было ощущение, что я не отсюда»

Лео 39 лет. Он самоидентифицирует себя как молдаванина-африканца и трансмаскулинную персону — человека, которому при рождении приписали женский пол, но который идентифицирует себя как мужчина или выражает себя в маскулинной манере. Для него идентичность начинается с простого, но сложного вопроса — «кто я?». Ответ на него пришел через опыт дискриминации в разных странах и непринятие его идентичности в семье. Лео считает, что самоопределение невозможно без отказа от навязанных обществом ролей и ожиданий.

Половина крови Лео — африканская. Его отец приехал из Африки учиться в МССР и познакомился с его мамой, когда она училась в Государственном университете. В советское время браки с иностранцами были редкостью, а родители Лео были слишком молоды, чтобы остаться вместе. После окончания учебы отец уехал. В 90-е годы мама Лео отправилась в Россию в аспирантуру Российской академии наук, а Лео остался с бабушкой и дедушкой в Дрокии, где уже в раннем возрасте столкнулся с дискриминацией из-за внешности.

«Когда мне было пять лет, ко мне подошли два десятилетних мальчика, пока я играл во дворе. Они выгнали меня из песочницы и сказали: „Вали отсюда, мы с цыганами не играем“. И я помню, что тогда у меня впервые возник вопрос: „кто я?“. Сейчас я понимаю, что это была дискриминация — они приняли меня за рома. И в детстве, пока я был в Молдове, у меня постоянно было ощущение, что я не отсюда», — поделился Лео.

В десять лет по инициативе мамы он переехал в Россию, где прожил 19 лет. Лео не говорил по-русски и столкнулся с новой формой дискриминации — его называли «гастарбайтером из Молдовы». Была и расовая дискриминация: однажды, по его словам, его «остановили на улице и предложили банан». Школа находилась рядом с местом сбора скинхедов, которые в 2000-х были очень активны в Москве, и однажды они окружили его и говорили неприятные вещи. «Когда ты живешь с дискриминацией, ты постепенно к ней адаптируешься», — объясняет Лео.

Еще в России он, по собственным словам, начал «открыто жить и уважать себя». Однако после принятия закона о запрете «пропаганды ЛГБТ» в 2013 году, роста националистических настроений и аннексии Крыма в 2014-м ему «стало понятно, что нужно уезжать». Лео переехал во Францию и впервые почувствовал свободу в плане принадлежности к ЛГБТ. «Франция оказалась очень открытой страной, которая уже прошла через предрассудки», — говорит он. При этом именно там он неожиданно столкнулся с сильной расовой дискриминацией и понял, что его внешность во многом соответствует типажу людей из бывших французских колоний.

Через несколько лет Лео переехал в Италию, затем в Испанию, а в 2021 году вернулся в Молдову. Он объясняет это двумя причинами: личной историей любви и приходом новой власти. Кроме того, Лео решил, что его опыт и профессиональные навыки могут быть полезны стране.

«Я выстроил жизнь так, как мне захотелось»

Реакция семьи Лео на его самоопределение была непростой. По его словам, «многим людям, выросшим в Советском Союзе, сложно принять, что ребенок может быть другим, чем они ожидали».

«В авторитарном режиме с идеей, что все должны быть одинаковыми, очень трудно переступить через мысль, что любовь к ребенку должна быть важнее твоих фантазий о том, каким он должен быть. Когда речь заходит о гендерной идентичности, люди в Молдове часто к этому не готовы. Моя мама очень религиозна, а если на это накладывается влияние православной церкви — это уже конец», — признается он.

При этом Лео отмечает, что в отношениях с мамой время от времени происходили «сдвиги». И хотя в семье его самоопределение так и не приняли, он говорит, что «живет свою жизнь и выстроил ее так, как ему захотелось».

По мнению Лео, путь к самоопределению начинается с вопроса «кто я», а сам процесс может длиться всю жизнь. «Большая проблема — думать, что ты остался таким же, каким был вчера: это значит, что ты остановился в развитии. Мое самоопределение пришло через много лет, но самое важное — никто другой не может говорить, кто я. Самоопределение может длиться всю жизнь, но то, как я его сформировал, должны уважать окружающие», — подчеркивает он.

Лео обращает внимание, что социальная дистанция по отношению к ЛГБТ в Молдове остается самой высокой среди маргинализованных групп. Изменить ситуацию, по его мнению, можно через образование, воспитание, работу национальных компаний и ответственность государства. «Люди должны понять, что идентичность — это не пропаганда. Когда это произойдет, социальная дистанция сама начнет уменьшаться», — добавляет он.

«У нас самые большие гомофобы — это учителя в школах, и это задокументировано. Даже дети часто относятся к этому спокойнее, чем учителя с совковым воспитанием. В университетах до сих пор учат по старым учебникам, где написано, что гомосексуальность — болезнь, хотя с 1973 года это уже не так. Сейчас много делают неправительственные организации, но нас постоянно обвиняют в том, что мы работаем на иностранные структуры. Нет — мы работаем для того, чтобы ЛГБТ-людям в нашей стране было лучше, чтобы они не уезжали и могли строить здесь жизнь. Было бы правильно, если бы этим занималось государство на национальном уровне, а не небольшие организации с ограниченными ресурсами. Государство должно нести ответственность за воспитание людей вне дискриминации и предрассудков», — подчеркивает он.

Ирина П.: «В советское время ни о какой еврейской идентичности речи не шло»

Ирине 76 лет. Она — русскоязычная еврейка. Ее родителей направили в Молдову из Украины как молодых специалистов. Во время войны они эвакуировались вместе с учреждениями, где работали, а после ее окончания вернулись обратно. Ирина родилась уже здесь и всю жизнь прожила в Кишиневе. Она вспоминает, что в советское время всех воспринимали прежде всего как «граждан Советского Союза», поэтому о национальной идентичности практически не говорили, а историю собственного народа она тогда не знала.

«Если говорить о советском периоде уже в сознательном возрасте, не было ощущения, что ты гражданин какой-то отдельной национальной республики. В общественном пространстве постоянно вдалбливали, что ты гражданин Советского Союза — и больше никто. Тогда это воспринималось как данность. Но со временем, с накоплением знаний, расширением кругозора и знакомством с другой литературой, отличной от „классической“ советской истории, становилось понятно, что все было совсем иначе, чем это подавала пропаганда», — рассказывает Ирина.

При этом, подчеркивает она, на бытовом уровне в Молдове ситуация была иной. Здесь, по ее словам, не существовало жестких националистических или антисемитских проявлений, характерных для некоторых других союзных республик. Несмотря на декларативность идеи «дружбы народов», в повседневной жизни отношения между людьми оставались достаточно теплыми и толерантными.

Вспоминая советскую повседневность, Ирина отмечает доминирование русского языка. В школе и университете преподавали молдавский, но после окончания учебы она знала язык лишь на бытовом уровне. Говоря о еврейской идентичности, она подчеркивает, что в советское время «ни о какой еврейской жизни и ни о какой еврейской идентичности речи не шло».

«С историей своего народа я была совершенно незнакома — просто потому, что с ней негде было знакомиться. Были религиозные еврейские семьи, где это передавалось из поколения в поколение, но моя семья не была религиозной. О том, кто ты — еврей, русский или кто-то еще, тебе давали понять только тогда, когда возникали проблемы. Например, при поступлении в университет. Тогда я поняла, что дело не во мне, а в государственном антисемитизме, который был частью советской политики. Или уже после окончания университета: я выполнила тестовое задание для работы, а потом мне сказали: „знаете, это место уже занято“», — объясняет она.

По словам Ирины, еврейская жизнь в Молдове начала формироваться уже после распада СССР. Появились общества, начали выходить газеты, которые ей было интересно читать, и через которые она стала узнавать больше о своем народе. Тогда же, по ее словам, «маятник качнулся в другую сторону» — появилось национальное самосознание и национальный язык.

Отношение к русскоязычным после распада Советского Союза, по ее наблюдениям, практически не изменилось. «Появление независимых государств и рост национального самосознания были вполне логичными. Сейчас многие молодые люди действительно плохо понимают русский язык — и это естественно. Но отношение к русскоязычным не стало хуже. Я могу вспомнить, может быть, один-два случая, когда со мной принципиально отказывались говорить на русском», — говорит Ирина.

Она признается, что не испытывает ностальгии по Советскому Союзу. «Меня удивляют люди, которые могут по нему ностальгировать. Там не по чему ностальгировать, кроме собственной молодости. Это было унизительное для человека общество. И хотя все были равны, общество было очень унизительным. Бесконечные очереди, пропаганда, безумные генсеки — все это было ужасно и отвратительно. Да, были вещи, которые делали жизнь проще, но при этом слишком многое делало ее оскорбительной», — говорит она.

Современная Молдова вызывает у Ирины совсем другие чувства. Сегодня она не ощущает дискриминации и признается, что после последней смены власти впервые почувствовала гордость за страну.

«Раньше, когда я встречала людей из других стран, особенно из Израиля, которые гордились своим государством, это вызывало у меня недоумение. У меня никогда не было такого чувства по отношению к Молдове. Но когда к власти пришли новые люди и начали что-то реально менять, это ощущение стало появляться. А по-настоящему сильную гордость я почувствовала после начала войны в Украине — когда сюда хлынули беженцы и я увидела, как их приняли люди и как все это организовали. Тогда я впервые по-настоящему начала гордиться Молдовой и тем, что я гражданка этой страны», — рассказала Ирина.

Ирина С.: «Мама отвела меня в церковь и рассказала батюшке о том, что я могу сделать ошибку»

Ирине 45 лет. В молодости ей пришлось сделать непростой выбор между собственными желаниями и мнением родителей. Тогда она познакомилась с молодым человеком из Турции, который хотел жениться только на мусульманке, и задумывалась о смене религии и имени. Ее мама была против и отвела ее в православную церковь, где Ирина постепенно начала глубже изучать веру и почувствовала себя «своей». Сегодня она говорит, что всегда искала Бога, посещала разные храмы и верит: каждый человек имеет право выбирать свой путь и оставаться верным себе.

По словам Ирины, она всегда ощущала присутствие Бога, хотя ее семья не была особо религиозной. Ее вера была личной: когда ей было страшно за себя или за близких, она молилась своими словами, а позже училась молитвам по молитвослову. Особенно сильное чувство близости к Богу возникло в 12 лет, когда мама уехала в Польшу, а Ирина осталась дома. «Мама уезжала всего на неделю, но не смогла вернуться ни через две, ни через три недели — ей не хватало денег на билет. В тот момент, когда мне так не хватало мамы, я молилась о ее скором возвращении», — вспоминает она.

С юности Ирину привлекали храмы и богослужения. В путешествиях она всегда заходила в церкви, чтобы рассмотреть их устройство, хотя правил и обрядов почти не знала. Родители учили ее чистоте и аккуратности в отношениях с людьми, особенно с противоположным полом. В 19 лет в институте она познакомилась с турецким студентом.

«Первым делом он спросил, девушка я или нет. Для мусульман это принципиально важно, потому что они не могут жениться на женщинах, не являющихся девушками. Позже оказалось, что избранница должна быть не только девушкой, но и мусульманкой», — рассказывает Ирина.

Когда она сообщила родителям о намерении выйти замуж за иностранца другой веры, родители были категорически против и пытались разорвать отношения.

«Меня пугали, что меня „продадут“, что в случае развода дети останутся с отцом, что я буду второй или третьей женой, что меня не выпустят из дома и не дадут никаких прав. Чтобы я не шла этим путем, мама отвела меня в церковь и рассказала батюшке о том, что я могу сделать ошибку. Он спросил, что я знаю о православии. Я ответила, что почти ничего. Тогда он записал меня в православную школу, чтобы я узнала, что „мусульманство — это не религия для нас“», — вспоминает Ирина.

Она оценивает этот период как свой фактический приход в православную веру, при этом уважает и другие религии, считая, что «церковь — это не стены, а люди и семья». «Я искала Бога не только в православной церкви. Я была в католической, баптистской и в церкви свидетелей Иеговы. Но ни в одной из них я не чувствовала себя так, как в доме Отца — православной церкви. Обойдя все храмы, я вернулась к истокам, к истинной вере», — заключает Ирина.

Молдова — не для всех?

Основополагающая статья 1 Всеобщей декларации прав человека гласит: «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах». Этот принцип, подчеркивает Вячеслав Балан, означает не только равенство ценности личности и идентичности, но и право каждого человека самостоятельно определять, кем он себя считает и что для него важно в жизни. «Никто другой извне не может и не должен навязывать человеку представления о том, кто он и что ему важно», — отмечает он.

Несмотря на закрепленные права, не все жители Молдовы готовы видеть представителей определенных групп членами своей семьи, друзьями, соседями или коллегами. Последний опрос Центра партнерства для развития показывает, что предвзятость и социальная дистанция особенно высоки по отношению к ЛГБТ+, людям с ВИЧ, людям африканского происхождения, бывшим заключенным, мусульманам, ромам и другим меньшинствам.

Психолог и заместитель народного адвоката Оксана Гуменная считает, что эти данные говорят не просто о «мнениях», а о качестве социальной среды и уровне фактической безопасности. «Когда негативное отношение к меньшинствам фиксируется на массовом уровне, это означает, что исключение, насмешки или враждебность воспринимаются как социально допустимые. В такой среде человек из уязвимой группы не может рассчитывать на нейтральное отношение по умолчанию — он вынужден постоянно оценивать риски», — поясняет она.

По ее словам, высокий уровень непринятия указывает на разрыв между формальным равенством и реальным опытом людей.

«Среда всегда задает рамки допустимого и запретного. Общество транслирует, какие идентичности считаются „нормой“, а какие — отклонением. Через семью, школу, язык, религиозные и государственные институты человек с раннего возраста усваивает, за какие проявления его примут, а за какие — отвергнут», — объясняет Гуменная.

Социальная среда влияет и на формирование внутренней цензуры и самостигматизации: люди из уязвимых групп нередко начинают подавлять части своей идентичности еще до столкновения с прямой дискриминацией. Эксперт также обращает внимание на нехватку позитивных примеров и публичных фигур, с которыми можно себя соотнести. Это, по ее словам, затрудняет не только открытое признание идентичности, но и ее осмысление для самого человека — особенно в постсоветских обществах, где многие идентичности долгое время оставались вытесненными или табуированными.

Что может государство?

Общество и власть, по словам Гуменной, должны создавать инструменты, помогающие людям раскрывать и принимать свою индивидуальность. «Наличие законов, запрещающих дискриминацию по признаку сексуальной ориентации, гендерной идентичности, этнической или религиозной принадлежности, — фундамент равенства», — подчеркивает психолог.

Она также отмечает, что важную роль в самоопределении играет система образования, однако в Молдове темы сексуальной ориентации и гендерной идентичности до сих пор не включены в учебные программы, а поддержка национальных меньшинств требует усиления — через образование, языковую политику и культурные инициативы.

Не менее значима и роль семьи как эмоционального «центра безопасности», поскольку принятие или непринятие со стороны близких напрямую влияет на способность человека доверять миру и исследовать свою идентичность. При этом медиа и культура формируют социальные нормы на массовом уровне и могут как ускорять, так и замедлять процесс принятия, создавая через позитивное освещение «социальное подтверждение» разнообразия.

«Снижение непринятия должно начинаться с антидискриминационных государственных политик и инклюзивного образования, при одновременном вовлечении семьи и медиа для устойчивого эффекта», — заключает Гуменная.

Материал подготовлен в рамках проекта «Повышение осведомленности об инклюзивности и социальной сплоченности в Молдове посредством создания профессионального медиаконтента, основанного на правах человека».

Этот проект реализует Общественная организация «Посольство прав человека» совместно с онлайн-изданием NewsMaker.md при поддержке гранта, предоставленного в рамках программы «Содействие социальной сплоченности и доверию через медийную грамотность и инклюзивный медиаконтент», реализуемой Центром независимой журналистики при поддержке Швейцарии.

Подписывайтесь на наш Telegram-канал @newsmakerlive. Там оперативно появляется все, что важно знать прямо сейчас о Молдове и регионе.

Хотите поддержать то, что мы делаем?

Вы можете внести вклад в качественную журналистику, поддержав нас единоразово через систему E-commerce от банка maib или оформить ежемесячную подписку на Patreon! Так вы станете частью изменения Молдовы к лучшему. Благодаря вашей поддержке мы сможем реализовывать еще больше новых и важных проектов и оставаться независимыми. Независимо от того, как вы нас поддержите, вы получите небольшой подарок. Переходите по ссылке, чтобы стать нашим соучастником. Это не сложно и даже приятно.

Поддержи NewsMaker!