Многие родители встретили в штыки решение властей вновь перевести школы на онлайн-обучение. Противники «удаленки» выйдут сегодня в Кишиневе на протест. Они считают, что закрытие школ не поможет снизить заболеваемость коронавирусом, а лишь еще больше понизит уровень обучения. NM поговорил с родителями, школьниками, учителями и эпидемиологами и попытался выяснить, действительно ли школьники активно «разносят» ковид, и может ли закрытие школ стать эффективной мерой борьбы с ним.
Как власти и родители не сошлись на «удаленке»
Общественная организация «Солидарные родители» сегодня в час дня организует протест у здания правительства. Родители требуют возобновить работу школ в обычном режиме. «Мы против онлайн-уроков! Дети в школе — родители на работе!», — говорится в сообщении организаторов протеста, опубликованном на Facebook.
Решение перевести с 1 по 15 марта все школы в Молдове на онлайн-обучение приняла в конце февраля Национальная чрезвычайная комиссия в здравоохранении. Решение приняли из-за резкого роста заболеваемости коронавирусом в стране.
Почти сразу в соцсетях появились возмущенные посты родителей и призывы к протестам. Спустя несколько дней в минобразования сообщили о продлении до 15 марта школьных каникул, которые ранее были намечены на 5 — 8 марта. Но школьникам, как отметили в министерстве, придется «отработать» дополнительные выходные дни. И это тоже возмутило родителей, которые задавались вопросом — как эти дни будут «отрабатывать»: на «седьмых уроках», по выходным?
При этом не факт, что после 15 марта школы вернут в обычный режим. В Нацагентстве общественного здоровья отказались давать прогнозы, отметив, что решения принимают не они, и эти решения зависят от эпидемиологической ситуации.
А ситуация, по данным агентства, такая. За неделю с 18 по 24 января в Молдове выявили 3340 новых случаев коронавируса, а за неделю с 22 по 28 февраля — 8701. По сравнению с предыдущей неделей (15-22 февраля) заболеваемость выросла на 32,5%, смертность —на 31%, число выздоровевших снизилось на 4,1%. А доля тяжелых случаев коронавируса увеличилась с 7-8% (в ноябре-декабре прошлого года) до 12%.
Что говорят родители, школьники и учителя
Отец четвероклассницы из Кишинева, который согласился говорить с NM на условиях анонимности, считает, что закрытие школ не улучшит эпидемиологическую ситуацию. «Наша учительница болела, сидели дома на удаленке. Для младших классов удаленка — это полный бред и абсурд. Издевательство над детьми и образованием. Закрытие школ ничего не решит. Власти только сэкономят на детях и разрушат их будущее. А, возможно, они этого и хотят», — предположил отец школьницы.
Он также рассказал, что недавно у дочки появились симптомы ОРЗ, ее начали лечить, спустя день симптомы исчезли, и ребенка отправили в школу, «Так всегда было. Мы ни разу не пропускали занятия из-за болезней. Проблемы с ОРЗ решали за день», — рассказал отец.
Мэр Кишинева Ион Чебан тоже считает, что учеников младших классов стоит вернуть в школы, ведь, согласно статистике, они реже болеют коронавирусом. «Онлайн-уроки не нравятся никому: ни родителям, ни учителям, ни детям», — отметил Чебан.
Но не все родители против «удаленки». В основном согласны с онлайн-обучением семьи, которые уже вплотную столкнулись с коронавирусом. «Мои дети «принесли» из школы ковид, многие учителя тоже переболели. Я согласна с онлайн-обучением, мои дети с начала учебного года до 1 ноября учились онлайн, но тогда не все учителя ставили оценки и проверяли домашние задания», — рассказала NM мать трех учениц столичного лицея им. Асаки Алина Настасиу.
По ее словам, в школе, где учатся ее дети, все классы хотя бы раз закрывали на карантин. «Как 34 ученика могут соблюдать дистанцию? Учителя просят их носить маски, только если в школе проверка. В остальное время учителя и ученики без масок, для них вирус не существует», — рассказала Алина Настасиу.
По ее мнению, можно так организовать учебный процесс, чтобы дети и учителя меньше заражались: «Например, можно, чтобы разные классы поочередно занимались в школе. И надо убедить всех носить маски постоянно, а не только когда в школу приходят с проверкой».
О том, что в школах не особо соблюдают меры защиты и скрывают заболеваемость, NM рассказала и ученица 12 класса другого столичного лицея, которая попросила не называть ее имя. По ее словам, уже около половины ее одноклассников переболели коронавирусом, но только один раз класс закрывали на карантин. «Класс отправили на дистанционное обучение, когда заболел ковидом один из наших мальчиков, и его семейный врач не поленилась сообщить об этом в школу. Администрации пришлось перевести нас на онлайн», — рассказала школьница. А вообще, по ее словам, в их лицее «негласное правило: лучше никому не говорить, что у тебя ковид, чтобы не закрыли класс». «То же самое с учителями. Они молча уходят на больничный, не афишируя заболевание, и класс не отправляют на дистанционку», — поделилась школьница.
Как отметила в беседе с NM на условиях анонимности преподаватель одного из столичных лицеев, практически невозможно выстроить «совершенную систему» контроля за учениками в школе. «Сообщать обо всех насморках невозможно. Иначе был бы постоянный карантин, и не было бы смысла ходить в школу», — сказала учительница.
Сама она уже переболела ковидом, заразившись от одной из учениц, которая несколько дней ходила в школу с кашлем. Девочка, по словам учительницы, живет не с родителями, а в школе на ее состояние несколько дней не обращали внимания.
По словам учительницы, от нее «по цепочке» заразилась еще одна ученица, а от нее вся семья, включая пожилых родственников. «Класс, в котором девочка учится, не отправили на карантин. Дети перестали ходить в школу только после того, как с 1 марта всех перевели на удаленку», — рассказала собеседница. По ее словам, сама она тоже заразила ковидом всю свою семью, и в школе похожая ситуация была у многих учителей: сначала они подхватывали коронавирус, а затем заражали своих родных.
Что говорят эпидемиологи
Глава отдела эпидемиологического надзора за гриппом и ОРВИ Нацагентства общественного здоровья Штефан Георгицэ утверждает, что закрытие школ — это эффективная мера в борьбе с ковидом. «Если бы это не было эффективным, агентство не предложило бы эту меру на заседании Нацкомиссии. Закрытие школ — это разобщение заразившихся, уменьшение контактов между людьми и сокращение их передвижений из дома в школу и обратно», — отметили в агентстве.
Но, как подчеркнул Георгицэ, дети часто переносят коронавирус бессимптомно и незаметно для родителей, но при этом могут до двух недель заражать других.
Георгицэ также сказал, что агентству не известно о случаях, когда учителя или школьники, чтобы класс не закрывали на карантин, скрывали, что заразились коронавирусом. «Если человек заболел и нуждается в больничном, будь то школьник или преподаватель, он обращается к врачу. И, если врач подозревает коронавирус, он посылает заболевшего сдать тест. Если тест положительный, семейный врач обязан сообщить об этом в школу», — сказал эпидемиолог.
Как решают этот вопрос в соседних странах
Украина в конце февраля вернулась к адаптивному карантину с разделением областей по уровню коронавирусной опасности. По всей стране сейчас действует «желтый код» опасности. Он предполагает, что школы переводят на онлайн-обучение, если больше 50% учеников и преподавателей контактировали с зараженным коронавирусом. Остальные школы могут работать в обычном режиме.
Если эпидемиологическая ситуация в одном из регионов ухудшится, там могут ввести «красный код». В этом случае учиться в школах разрешено только ученикам младших классов, остальных переводят на онлайн-обучение.
В Румынии тоже действует система кодов эпидемиологической опасности, которые вводят в регионах в зависимости от эпидситуации. Если действует «желтый код», посещать уроки могут только младшеклассники, старшие школьники должны учиться онлайн. Если в регионе из-за высокой заболеваемости коронавирусом введут «красный код», всех школьников переведут на онлайн-обучение.
В Молдове живет многообразное общество, в котором люди формируют свое «я» через личный опыт, выбор и взаимодействие с окружающими. Несмотря на закрепленные в законе права и фактическое разнообразие, многие жители страны по-прежнему сталкиваются с непринятием, давлением и ограничением свободы самоопределения. В рамках совместного проекта с «Посольством Прав Человека» NM рассказывает, как жизненный опыт помогает людям понять себя, с какими трудностями они сталкиваются на пути самоопределения и как общество влияет на их возможность быть собой.
Международный эксперт по правам человека Вячеслав Балан подчеркивает, что равенство в человеческом достоинстве означает право каждого человека самому определять, кем он себя считает и что для него важно в жизни.
«Никто другой извне не может и не должен диктовать или навязывать человеку представления о том, кто он и что ему важно и нужно в жизни. Такое навязывание есть не что иное, как нарушение основополагающего принципа равенства всех людей в их достоинстве и правах», — говорит он.
Истории людей, с которыми поговорил NM, показывают, как это право на самоопределение в реальной жизни часто оспаривается — в семье, школе, обществе и на уровне государства.
Лео: «У меня постоянно было ощущение, что я не отсюда»
Лео 39 лет. Он самоидентифицирует себя как молдаванина-африканца и трансмаскулинную персону — человека, которому при рождении приписали женский пол, но который идентифицирует себя как мужчина или выражает себя в маскулинной манере. Для него идентичность начинается с простого, но сложного вопроса — «кто я?». Ответ на него пришел через опыт дискриминации в разных странах и непринятие его идентичности в семье. Лео считает, что самоопределение невозможно без отказа от навязанных обществом ролей и ожиданий.
Половина крови Лео — африканская. Его отец приехал из Африки учиться в МССР и познакомился с его мамой, когда она училась в Государственном университете. В советское время браки с иностранцами были редкостью, а родители Лео были слишком молоды, чтобы остаться вместе. После окончания учебы отец уехал. В 90-е годы мама Лео отправилась в Россию в аспирантуру Российской академии наук, а Лео остался с бабушкой и дедушкой в Дрокии, где уже в раннем возрасте столкнулся с дискриминацией из-за внешности.
«Когда мне было пять лет, ко мне подошли два десятилетних мальчика, пока я играл во дворе. Они выгнали меня из песочницы и сказали: „Вали отсюда, мы с цыганами не играем“. И я помню, что тогда у меня впервые возник вопрос: „кто я?“. Сейчас я понимаю, что это была дискриминация — они приняли меня за рома. И в детстве, пока я был в Молдове, у меня постоянно было ощущение, что я не отсюда», — поделился Лео.
В десять лет по инициативе мамы он переехал в Россию, где прожил 19 лет. Лео не говорил по-русски и столкнулся с новой формой дискриминации — его называли «гастарбайтером из Молдовы». Была и расовая дискриминация: однажды, по его словам, его «остановили на улице и предложили банан». Школа находилась рядом с местом сбора скинхедов, которые в 2000-х были очень активны в Москве, и однажды они окружили его и говорили неприятные вещи. «Когда ты живешь с дискриминацией, ты постепенно к ней адаптируешься», — объясняет Лео.
Еще в России он, по собственным словам, начал «открыто жить и уважать себя». Однако после принятия закона о запрете «пропаганды ЛГБТ» в 2013 году, роста националистических настроений и аннексии Крыма в 2014-м ему «стало понятно, что нужно уезжать». Лео переехал во Францию и впервые почувствовал свободу в плане принадлежности к ЛГБТ. «Франция оказалась очень открытой страной, которая уже прошла через предрассудки», — говорит он. При этом именно там он неожиданно столкнулся с сильной расовой дискриминацией и понял, что его внешность во многом соответствует типажу людей из бывших французских колоний.
Через несколько лет Лео переехал в Италию, затем в Испанию, а в 2021 году вернулся в Молдову. Он объясняет это двумя причинами: личной историей любви и приходом новой власти. Кроме того, Лео решил, что его опыт и профессиональные навыки могут быть полезны стране.
«Я выстроил жизнь так, как мне захотелось»
Реакция семьи Лео на его самоопределение была непростой. По его словам, «многим людям, выросшим в Советском Союзе, сложно принять, что ребенок может быть другим, чем они ожидали».
«В авторитарном режиме с идеей, что все должны быть одинаковыми, очень трудно переступить через мысль, что любовь к ребенку должна быть важнее твоих фантазий о том, каким он должен быть. Когда речь заходит о гендерной идентичности, люди в Молдове часто к этому не готовы. Моя мама очень религиозна, а если на это накладывается влияние православной церкви — это уже конец», — признается он.
При этом Лео отмечает, что в отношениях с мамой время от времени происходили «сдвиги». И хотя в семье его самоопределение так и не приняли, он говорит, что «живет свою жизнь и выстроил ее так, как ему захотелось».
По мнению Лео, путь к самоопределению начинается с вопроса «кто я», а сам процесс может длиться всю жизнь. «Большая проблема — думать, что ты остался таким же, каким был вчера: это значит, что ты остановился в развитии. Мое самоопределение пришло через много лет, но самое важное — никто другой не может говорить, кто я. Самоопределение может длиться всю жизнь, но то, как я его сформировал, должны уважать окружающие», — подчеркивает он.
Лео обращает внимание, что социальная дистанция по отношению к ЛГБТ в Молдове остается самой высокой среди маргинализованных групп. Изменить ситуацию, по его мнению, можно через образование, воспитание, работу национальных компаний и ответственность государства. «Люди должны понять, что идентичность — это не пропаганда. Когда это произойдет, социальная дистанция сама начнет уменьшаться», — добавляет он.
«У нас самые большие гомофобы — это учителя в школах, и это задокументировано. Даже дети часто относятся к этому спокойнее, чем учителя с совковым воспитанием. В университетах до сих пор учат по старым учебникам, где написано, что гомосексуальность — болезнь, хотя с 1973 года это уже не так. Сейчас много делают неправительственные организации, но нас постоянно обвиняют в том, что мы работаем на иностранные структуры. Нет — мы работаем для того, чтобы ЛГБТ-людям в нашей стране было лучше, чтобы они не уезжали и могли строить здесь жизнь. Было бы правильно, если бы этим занималось государство на национальном уровне, а не небольшие организации с ограниченными ресурсами. Государство должно нести ответственность за воспитание людей вне дискриминации и предрассудков», — подчеркивает он.
Ирина П.: «В советское время ни о какой еврейской идентичности речи не шло»
Ирине 76 лет. Она — русскоязычная еврейка. Ее родителей направили в Молдову из Украины как молодых специалистов. Во время войны они эвакуировались вместе с учреждениями, где работали, а после ее окончания вернулись обратно. Ирина родилась уже здесь и всю жизнь прожила в Кишиневе. Она вспоминает, что в советское время всех воспринимали прежде всего как «граждан Советского Союза», поэтому о национальной идентичности практически не говорили, а историю собственного народа она тогда не знала.
«Если говорить о советском периоде уже в сознательном возрасте, не было ощущения, что ты гражданин какой-то отдельной национальной республики. В общественном пространстве постоянно вдалбливали, что ты гражданин Советского Союза — и больше никто. Тогда это воспринималось как данность. Но со временем, с накоплением знаний, расширением кругозора и знакомством с другой литературой, отличной от „классической“ советской истории, становилось понятно, что все было совсем иначе, чем это подавала пропаганда», — рассказывает Ирина.
При этом, подчеркивает она, на бытовом уровне в Молдове ситуация была иной. Здесь, по ее словам, не существовало жестких националистических или антисемитских проявлений, характерных для некоторых других союзных республик. Несмотря на декларативность идеи «дружбы народов», в повседневной жизни отношения между людьми оставались достаточно теплыми и толерантными.
Вспоминая советскую повседневность, Ирина отмечает доминирование русского языка. В школе и университете преподавали молдавский, но после окончания учебы она знала язык лишь на бытовом уровне. Говоря о еврейской идентичности, она подчеркивает, что в советское время «ни о какой еврейской жизни и ни о какой еврейской идентичности речи не шло».
«С историей своего народа я была совершенно незнакома — просто потому, что с ней негде было знакомиться. Были религиозные еврейские семьи, где это передавалось из поколения в поколение, но моя семья не была религиозной. О том, кто ты — еврей, русский или кто-то еще, тебе давали понять только тогда, когда возникали проблемы. Например, при поступлении в университет. Тогда я поняла, что дело не во мне, а в государственном антисемитизме, который был частью советской политики. Или уже после окончания университета: я выполнила тестовое задание для работы, а потом мне сказали: „знаете, это место уже занято“», — объясняет она.
По словам Ирины, еврейская жизнь в Молдове начала формироваться уже после распада СССР. Появились общества, начали выходить газеты, которые ей было интересно читать, и через которые она стала узнавать больше о своем народе. Тогда же, по ее словам, «маятник качнулся в другую сторону» — появилось национальное самосознание и национальный язык.
Отношение к русскоязычным после распада Советского Союза, по ее наблюдениям, практически не изменилось. «Появление независимых государств и рост национального самосознания были вполне логичными. Сейчас многие молодые люди действительно плохо понимают русский язык — и это естественно. Но отношение к русскоязычным не стало хуже. Я могу вспомнить, может быть, один-два случая, когда со мной принципиально отказывались говорить на русском», — говорит Ирина.
Она признается, что не испытывает ностальгии по Советскому Союзу. «Меня удивляют люди, которые могут по нему ностальгировать. Там не по чему ностальгировать, кроме собственной молодости. Это было унизительное для человека общество. И хотя все были равны, общество было очень унизительным. Бесконечные очереди, пропаганда, безумные генсеки — все это было ужасно и отвратительно. Да, были вещи, которые делали жизнь проще, но при этом слишком многое делало ее оскорбительной», — говорит она.
Современная Молдова вызывает у Ирины совсем другие чувства. Сегодня она не ощущает дискриминации и признается, что после последней смены власти впервые почувствовала гордость за страну.
«Раньше, когда я встречала людей из других стран, особенно из Израиля, которые гордились своим государством, это вызывало у меня недоумение. У меня никогда не было такого чувства по отношению к Молдове. Но когда к власти пришли новые люди и начали что-то реально менять, это ощущение стало появляться. А по-настоящему сильную гордость я почувствовала после начала войны в Украине — когда сюда хлынули беженцы и я увидела, как их приняли люди и как все это организовали. Тогда я впервые по-настоящему начала гордиться Молдовой и тем, что я гражданка этой страны», — рассказала Ирина.
Ирина С.: «Мама отвела меня в церковь и рассказала батюшке о том, что я могу сделать ошибку»
Ирине 45 лет. В молодости ей пришлось сделать непростой выбор между собственными желаниями и мнением родителей. Тогда она познакомилась с молодым человеком из Турции, который хотел жениться только на мусульманке, и задумывалась о смене религии и имени. Ее мама была против и отвела ее в православную церковь, где Ирина постепенно начала глубже изучать веру и почувствовала себя «своей». Сегодня она говорит, что всегда искала Бога, посещала разные храмы и верит: каждый человек имеет право выбирать свой путь и оставаться верным себе.
По словам Ирины, она всегда ощущала присутствие Бога, хотя ее семья не была особо религиозной. Ее вера была личной: когда ей было страшно за себя или за близких, она молилась своими словами, а позже училась молитвам по молитвослову. Особенно сильное чувство близости к Богу возникло в 12 лет, когда мама уехала в Польшу, а Ирина осталась дома. «Мама уезжала всего на неделю, но не смогла вернуться ни через две, ни через три недели — ей не хватало денег на билет. В тот момент, когда мне так не хватало мамы, я молилась о ее скором возвращении», — вспоминает она.
С юности Ирину привлекали храмы и богослужения. В путешествиях она всегда заходила в церкви, чтобы рассмотреть их устройство, хотя правил и обрядов почти не знала. Родители учили ее чистоте и аккуратности в отношениях с людьми, особенно с противоположным полом. В 19 лет в институте она познакомилась с турецким студентом.
«Первым делом он спросил, девушка я или нет. Для мусульман это принципиально важно, потому что они не могут жениться на женщинах, не являющихся девушками. Позже оказалось, что избранница должна быть не только девушкой, но и мусульманкой», — рассказывает Ирина.
Когда она сообщила родителям о намерении выйти замуж за иностранца другой веры, родители были категорически против и пытались разорвать отношения.
«Меня пугали, что меня „продадут“, что в случае развода дети останутся с отцом, что я буду второй или третьей женой, что меня не выпустят из дома и не дадут никаких прав. Чтобы я не шла этим путем, мама отвела меня в церковь и рассказала батюшке о том, что я могу сделать ошибку. Он спросил, что я знаю о православии. Я ответила, что почти ничего. Тогда он записал меня в православную школу, чтобы я узнала, что „мусульманство — это не религия для нас“», — вспоминает Ирина.
Она оценивает этот период как свой фактический приход в православную веру, при этом уважает и другие религии, считая, что «церковь — это не стены, а люди и семья». «Я искала Бога не только в православной церкви. Я была в католической, баптистской и в церкви свидетелей Иеговы. Но ни в одной из них я не чувствовала себя так, как в доме Отца — православной церкви. Обойдя все храмы, я вернулась к истокам, к истинной вере», — заключает Ирина.
Молдова — не для всех?
Основополагающая статья 1 Всеобщей декларации прав человека гласит: «Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах». Этот принцип, подчеркивает Вячеслав Балан, означает не только равенство ценности личности и идентичности, но и право каждого человека самостоятельно определять, кем он себя считает и что для него важно в жизни. «Никто другой извне не может и не должен навязывать человеку представления о том, кто он и что ему важно», — отмечает он.
Несмотря на закрепленные права, не все жители Молдовы готовы видеть представителей определенных групп членами своей семьи, друзьями, соседями или коллегами. Последний опрос Центра партнерства для развития показывает, что предвзятость и социальная дистанция особенно высоки по отношению к ЛГБТ+, людям с ВИЧ, людям африканского происхождения, бывшим заключенным, мусульманам, ромам и другим меньшинствам.
Психолог и заместитель народного адвоката Оксана Гуменная считает, что эти данные говорят не просто о «мнениях», а о качестве социальной среды и уровне фактической безопасности. «Когда негативное отношение к меньшинствам фиксируется на массовом уровне, это означает, что исключение, насмешки или враждебность воспринимаются как социально допустимые. В такой среде человек из уязвимой группы не может рассчитывать на нейтральное отношение по умолчанию — он вынужден постоянно оценивать риски», — поясняет она.
По ее словам, высокий уровень непринятия указывает на разрыв между формальным равенством и реальным опытом людей.
«Среда всегда задает рамки допустимого и запретного. Общество транслирует, какие идентичности считаются „нормой“, а какие — отклонением. Через семью, школу, язык, религиозные и государственные институты человек с раннего возраста усваивает, за какие проявления его примут, а за какие — отвергнут», — объясняет Гуменная.
Социальная среда влияет и на формирование внутренней цензуры и самостигматизации: люди из уязвимых групп нередко начинают подавлять части своей идентичности еще до столкновения с прямой дискриминацией. Эксперт также обращает внимание на нехватку позитивных примеров и публичных фигур, с которыми можно себя соотнести. Это, по ее словам, затрудняет не только открытое признание идентичности, но и ее осмысление для самого человека — особенно в постсоветских обществах, где многие идентичности долгое время оставались вытесненными или табуированными.
Что может государство?
Общество и власть, по словам Гуменной, должны создавать инструменты, помогающие людям раскрывать и принимать свою индивидуальность. «Наличие законов, запрещающих дискриминацию по признаку сексуальной ориентации, гендерной идентичности, этнической или религиозной принадлежности, — фундамент равенства», — подчеркивает психолог.
Она также отмечает, что важную роль в самоопределении играет система образования, однако в Молдове темы сексуальной ориентации и гендерной идентичности до сих пор не включены в учебные программы, а поддержка национальных меньшинств требует усиления — через образование, языковую политику и культурные инициативы.
Не менее значима и роль семьи как эмоционального «центра безопасности», поскольку принятие или непринятие со стороны близких напрямую влияет на способность человека доверять миру и исследовать свою идентичность. При этом медиа и культура формируют социальные нормы на массовом уровне и могут как ускорять, так и замедлять процесс принятия, создавая через позитивное освещение «социальное подтверждение» разнообразия.
«Снижение непринятия должно начинаться с антидискриминационных государственных политик и инклюзивного образования, при одновременном вовлечении семьи и медиа для устойчивого эффекта», — заключает Гуменная.
Материал подготовлен в рамках проекта «Повышение осведомленности об инклюзивности и социальной сплоченности в Молдове посредством создания профессионального медиаконтента, основанного на правах человека».
Этот проект реализует Общественная организация «Посольство прав человека» совместно с онлайн-изданием NewsMaker.md при поддержке гранта, предоставленного в рамках программы «Содействие социальной сплоченности и доверию через медийную грамотность и инклюзивный медиаконтент», реализуемой Центром независимой журналистики при поддержке Швейцарии.
Подписывайтесь на наш Telegram-канал @newsmakerlive. Там оперативно появляется все, что важно знать прямо сейчас о Молдове и регионе.
Хотите поддержать то, что мы делаем?
Вы можете внести вклад в качественную журналистику, поддержав нас единоразово через систему E-commerce от банка maib или оформить ежемесячную подписку на Patreon! Так вы станете частью изменения Молдовы к лучшему. Благодаря вашей поддержке мы сможем реализовывать еще больше новых и важных проектов и оставаться независимыми. Независимо от того, как вы нас поддержите, вы получите небольшой подарок. Переходите по ссылке, чтобы стать нашим соучастником. Это не сложно и даже приятно.
